Демократия.Ру



Юридическая консультация онлайн

В политике приходится делать много такого, чего не следует делать. Теодор Рузвельт (1858-1919), американский политик, 25-й вице-президент США, 26-й президент США


СОДЕРЖАНИЕ:

» Новости
» Библиотека
» Медиа
» X-files
» Хочу все знать
Демократия
Кому нужны законы
» Проекты
» Горячая линия
» Публикации
» Ссылки
» О нас
» English

ССЫЛКИ:

Рейтинг@Mail.ru

Яндекс цитирования


27.11.2022, воскресенье. Московское время 13:14


«« Пред. | ОГЛАВЛЕНИЕ | След. »»

Глава IX. О том, каким образом эти столь похожие люди оказались, как никогда ранее, разделенными на небольшие группы, чуждые и безразличные друг к другу

Посмотрим теперь на дело с другой стороны и выясним, каким образом те же самые французы при всем своем сходстве были, однако ж, разобщены более, чем где бы то ни было, и даже сильнее, чем во Франции былых времен.

Многое подводит нас к выводу, что в эпоху становления в Европе феодальной системы общественный слой, впоследствии получивший название дворянства, не сразу образовал касту, а составлялся первоначально из наиболее значительных людей и таким образом представлял собой на первых порах аристократию.

Я не хочу обсуждать здесь этот вопрос и ограничусь лишь указанием на то, что начиная со Средних веков аристократия превращается в касту, чьим отличительным признаком становится происхождение.

Дворянство сохраняет еще аристократический характер, т.е. остается сообществом правящих граждан, и при этом только происхождение определяет, кто будет возглавлять это сообщество.

Всякий, кто не рожден дворянином, стоит вне сего обособленного и замкнутого класса и занимает в государственной иерархии относительно низкое или высокое, но всегда подчиненное положение.

Повсюду, где феодализм устанавливается на европейском континенте, дворянство превращается в касту, и только в Англии феодализм привел к восстановлению аристократии.

Я всегда удивлялся, что факт, до такой степени выделяющий Англию из всех современных наций и один только и способствующий пониманию ее законов, ее духа и ее истории, не привлек к себе внимания философов и государственных деятелей и что, став привычным, он остался в конце концов незамеченным самими англичанами. Чаще всего он был только частично замечен и также частично описан; мне кажется, он никогда не был- представлен полностью и со всей ясностью. Посетив в 1739 г. Великобританию, Монтескье справедливо замечает: «Я нахожусь в стране, которая совсем не похожа на остальную Европу», - но ничего к этому не прибавляет.

Столь непохожей на остальную Европу Англию делает не ее парламент, ее свобода, ее гласность или ее судопроизводство, но нечто еще более своеобразное и более существенное. Англия была единственной страной, где кастовую систему полностью разрушили. Дворяне и простой народ здесь вели сообща одни и те же дела, имели одни и те же профессии и, что еще более значительно, вступали в браки между собой. Здесь не считалось зазорным для дочери самого знатного сеньора выйти замуж за сделавшего карьеру человека простого звания.

Если вы желаете убедиться, действительно ли окончательно уничтожен кастовый строй и порожденные им идеи, привычки, барьеры, взгляните на заключаемые в таком обществе браки. Только в этой области вы найдете решающие признаки, коих вам не достает для создания целостной картины. Искать их во Франции в наши дни после 60 лет демократии было бы напрасным трудом. Здесь старые и новые семьи, смешавшиеся, по-видимому, во всех прочих отношениях, избегают еще вступать в брак между собой.

Часто отмечают, что английское дворянство было более осторожным, более изворотливым и более открытым, чем где бы то ни было. Нужно заметить, что в Англии уже давно не существует более собственно дворянства в старом и ограниченном смысле слова, какой оно сохранило в прочих странах.

Сумрак прошлого скрывает это своеобразное видоизменение, но у нас есть еще его живой свидетель-язык. В Англии на протяжении многих столетий слово «дворянин» совершенно изменило свой смысл, а слово «простолюдин» не существует более. И сегодня уже почти невозможно сделать литературный перевод на английский язык строки из мольеровского «Тартюфа», написанной в 1664 г.: «Et tel qu'on ie voit, il est bon geintilhemme» («Каким бы он ни был, он истый дворянин»).

Если пожелаете, можно привести в пример и иное применение науки о языке к науке об истории - проследите во времени и пространстве судьбу слова gentleman, произошедшего от нашего gentilhomme. Вы увидите, как расширяются его значение по мере того, как сословия в Англии сближаются и смешиваются. С каждым веком этим словом обозначают людей, стоящих чуть ниже в общественной иерархии. Наконец, оно вместе с англичанами перебирается в Америку, где им обозначают всех граждан независимо от их происхождения. История этого слова и есть история самой демократии.

Во Франции же слово «дворянин» всегда оставалось тесно замкнутым в границы своего первоначального смысла. После Революции оно мало-помалу вышло из употребления, но смысла своего не изменило. Мы сохранили нетронутым слово, предназначенное для обозначения членов касты, поскольку сохранили саму касту, как никогда ранее отделенную от всех прочих слоев.

Но я иду еще дальше и утверждаю, что она стала еще более .замкнутой, чем в момент своего происхождения и что у нас изменения идут в направлении, обратном направлению изменений, протекающих у англичан.

Если у нас дворянин и буржуа более походили друг на друга, то они в то же время и были более изолированными. Оба эти явления не следует смешивать, поскольку они не только не смягчают, но часто и обостряют друг друга.

В Средние века и на протяжении всего господства феодализма все получавшие от сеньора землю (и называвшиеся на феодальном языке вассалами) в большинстве своем не являлись дворянами и часто привлекались сеньором к управлению его поместьем. Более того-это было основным условием содержания ими своих земель. Вассалы должны были не только сопровождать сеньора на войну, но и проводить известное время при его дворе, т.е. помогать сеньору отправлять суд и управлять жителями. Двор сеньора являл собой важнейшее колесико в феодальной машине управления, он фигурирует во всех старых европейских законах, и еще в наши дни я нашел очень отчетливые его следы во многих частях Германии. Знаток ленного феодального права Эдм де Фреминвиль, за тридцать лет до начала Революции вздумавший написать объемистую книгу о феодальных правах и возобновлении поземельных списков, сообщает нам, что «во множестве поместий вассалы были обязаны каждые две недели являться ко двору господина, где, собравшись, они вместе с сеньором или его постоянным судьей рассматривали дела по поводу всяческих преступлений и споров, возникающих среди жителей». Он прибавляет, что «в отдельных поместьях он находил 80, 150, а порой и до 200 вассалов. Большинство из них были простолюдинами». Я привел эти высказывания не в качестве доказательства (доказательств можно привести еще великое множество), но в качестве примера того, каким образом с самого начала и на протяжении довольно долгого времени класс сельских жителей сближался с дворянами и ежедневно смешивался с ними в ведении одних и тех же дел. То, что двор сеньора делал для мелких сельских собственников, провинциальные сословные собрания, а в последствии и Генеральные Штаты сделали для городской буржуазии.

Изучая материалы, доставшиеся нам в наследство от Генеральных Штатов XIV века и в особенности от сословных собраний провинций, невозможно не удивляться значимости в этих учреждениях третьего сословия и влиянию, которым оно пользовалось.

Как личность буржуа XIV века несомненно значительно ниже буржуа XVIII века. Но в целом буржуазия занимала в политической жизни того времени более прочное и высокое положение. Ее право на участие в управлении неоспоримо, ее роль в различных политических собраниях всегда значительна, а иногда и является преобладающей. Прочие классы вынуждены постоянно считаться с нею.

Но в особенности поразительно то, что в то время дворянство и третье сословие легче, чем в последующие периоды находили согласие в управлении делами или в оказании отпора кому-либо. Это отмечается не только в документах Генеральных Штатов XIV века, коим бедствия того времени придавали революционный и беспорядочный характер, но также и в материалах сословных собраний провинций, в чьей работе ничто не указывало на изменения обычного и нормального хода дел. Так, например, мы видим, что в Оверни все три сословия сообща принимают важные меры и контролируют их выполнение при помощи комиссаров, избранных также от всех трех сословий. Ту же картину мы видим и в Шампани. Всем известен знаменательный акт, посредством которого дворяне и буржуа многих городов объединились в начале того же века для защиты вольностей и привилегий своих провинций от посягательства королевской власти [24]. В то время многие эпизоды нашей истории кажутся извлеченными из истории Англии. В последующие века подобное более не повторяется.

И действительно, по мере того, как расстраивается управление сеньорий и созывы генеральных штатов становятся все более редкими или вовсе прекращаются; по мере того, как общие свободы окончательно гибнут, увлекая за собой в пропасть и местные вольности,--всякие контакты между буржуа и дворянином на общественном поприще исчезают. У двух этих сословий нет больше нужды в сближении и взаимопонимании; с каждым днем они становятся не только более независимыми, но и более чуждыми друг другу. Процесс завершается в XVIII веке: буржуа и дворянин отныне могут лишь случайно столкнуться в частной жизни. Оба класса превращаются не просто в соперников - они становятся врагами.

Особенностью Франции представляется то, что одновременно с утратой дворянским сословием политической власти каждый в отдельности дворянин приобретал новые или увеличивал уже имевшиеся ранее льготы. Можно сказать, что отдельный дворянин обогащался за счет останков своего сословия как такового. У дворянства остается все меньше и меньше прав в управлении, но сами дворяне все больше и больше пользуются прерогативой быть первыми слугами короля. Для простолюдина было гораздо проще стать офицером при Людовике XIV, чем при Людовике XVI, В Пруссии подобные примеры встречались часто, тогда как во Франции они оставались единичными. Каждая однажды приобретенная привилегия становится наследственной и неотъемлемой. По мере того, как дворянство перестает быть аристократией, оно превращается в касту.

Возьмем самую одиозную из привилегий - податные изъятия.. Легко проследить, что и вплоть до французской революции они беспрестанно возрастали. И росли они за счет быстрого увеличения общественных повинностей. При Карле VII размер тальи не превышал 1200000 ливров, и привилегией изъятия тогда пользовались немногие; когда же при Людовике XVI талья достигала 80 млн. ливров, эти льготы были уже широко распространены. Пока талья была единственным налогом, взимавшимся с простонародья, освобождение от нее дворян казалось мало заметным. Но когда подобные налоги множились под тысячами иных названий и форм, когда к талье прибавились четыре других налога,. когда неизвестные в Средние века повинности - например, применявшаяся во всех общественных работах королевская барщина,. ополчение и др. - были добавлены к талье и ее разветвлениям и также неравномерно распределялись, тогда освобождение дворян от повинностей казалось повальным [25]. Неравенство, хотя и значительное, в действительности же было скорее кажущимся, чем реальным, поскольку налог, от которого был освобожден дворянин, взыскивался с его арендатора. Но в этой области видимое неравенство вредит делу больше, чем то, что ощущалось на самом деле.

Людовик XIV под давлением финансовых затруднений, угнетавших его в конце правления, установил два общих налога: подушную подать и двадцатину. Но при этом правительство позаботилось о том, чтобы даже общий для всех налог по-разному воспринимался разными общественными категориями, как будто бы податные изъятия сами по себе были столь почетной привилегией, что ее следовало закрепить в самом действии, наносящим ей ущерб. Для одних налог оставался жестоким и позорным, для других - снисходительным и почетным [26].

Хотя неравенство в деле податного обложения устанавливалось на всем европейском континенте, однако лишь в очень немногих странах оно было столь явным и постоянно ощущаемым, как во Франции. На большей части Германии преобладали косвенные налоги. Даже в уплате прямого налога привилегия дворянина состояла часто только в меньшей доле общей тяготы кроме того, существовали и налоги, касавшиеся лишь дворянства и предназначавшиеся для замены бесплатной военной службы, которой от дворян не требовали.

Таким образом, из всех способов различать людей и разграничивать сословия неравномерность в податном обложении является наиболее пагубной и в наибольшей степени способной осложнить неравенство разобщенностью и сделать оба эти общественных недуга в какой-то степени неизлечимыми. И в самом деле, взгляните на последствия такой неравномерности: если буржуа и дворянин не обязаны более платить один и тот же налог, то уровень налога и его распределение ежегодно вновь и вновь решительным и четким образом проводят границы между сословиями.

Из года в год каждый из привилегированных вновь испытывает потребность не быть смешанным с массой и каждый раз предпринимает новые усилия, чтобы остаться в стороне от нее.

Поскольку практически не существовало государственных дел, которые бы не происходили из податей или не подводили бы к ним, с того момента, когда оба класса оказались неодинаково обложены налогом, у них нет более поводов к совместному обсуждению, не остается причин испытывать общие чувства и интересы: их в известной степени лишили возможности и желания к совместному действию.

Берк в сильно приукрашенном портрете старого государственного устройства Франции ставит в заслугу нашему дворянству ту .легкость, с которой буржуа могли приобрести дворянское достоинство путем покупки какой-либо должности: в этом он видит аналогию с открытостью английской аристократии. В действительности, Людовик XI сильно увеличил число новопожалованных дворян, видя в этом средство принижения дворянского сословия; его последователи же расточали дворянские титулы ради приобретения денег. Неккер сообщает, что в его время число должностей, дающих дворянский титул, достигало четырех тысяч. Ничего подобного не было нигде в Европе, а аналогия, которую хотел провести между Францией и Англией Берк, более чем ложна.

Если в Англии средние классы не только не враждовали с аристократией, но и оставались тесно с ней связаны, то причиной тому была не столько открытость аристократии, сколько, как это уже говорилось, ее неотчетливая форма и отсутствие видимых границ; не столько легкость войти в ее состав, сколько неосознанная возможность принадлежать дворянству; так что все, приближавшиеся к аристократии, могли считать себя ее частью, участвовать в управлении и приобретать известный блеск или извлекать какие-либо выгоды из ее могущества.

Во Франции граница, отделявшая различные классы, хотя и легко преодолимая, все же была всегда точно определяемой и заметной и для тех, кто стоял вне дворянства, всегда распознаваемой по отчетливым и ненавистным признакам. Раз преодолев эту грань, вы оказывались навсегда отделенными от среды, из которой вы только что вышли тягостными и унизительными для нее привилегиями.

Система пожалований дворянских титулов не только не смягчала ненависть простолюдина к дворянину, но, напротив, безмерно обостряла ее; эта ненависть ожесточалась завистью, внушаемой новопожалованным дворянином всем, кто раньше был его ровней. Вот почему третье сословие в своих сетованиях выказывает больше озлобления по отношению к новопожалованным, чем по отношению к просто дворянам, и почему вместо того, чтобы требовать расширения прохода, ведущего из простолюдинов, оно без конца требовало его сужения.

Ни в одну из эпох нашей истории дворянство не приобреталось так легко, как в 89-м году и никогда дворяне и буржуа не были так далеки друг от друга. Не только дворяне не желали терпеть в своих избирательных коллегиях ничего, хоть в какой-то степени относящегося к буржуазии, но и сами буржуа с такой же тщательностью удаляли всякого, в ком можно было заподозрить дворянина. В некоторых провинциях новопожалованные дворяне отвергались как одной стороной из-за того, что их считали недостаточно благородными, так и другой стороной в силу того, что они выглядели слишком благородными. Как говорят, в таком положении оказался знаменитый Лавуазье.

И если теперь, оставив в стороне дворянство, мы обратимся к буржуазии, то увидим схожую картину: третье сословие столь же отстранено от народа, как и дворянство от буржуазии.

При Старом порядке средние классы в подавляющем большинстве проживали в городах. К такому положению привели главным образом две причины: привилегии дворянства и талья. Сеньор, пребывающий в своих поместьях, обычно выказывал известное фамильярное добродушие по отношению к своим крестьянам; но его дерзость по отношению к соседям-помещикам была почти безгранична. Она не уменьшалась даже с ослаблением политического влияния дворянства, именно в силу этого факта и возрастала, поскольку, с одной стороны, будучи отлученным от управления, сеньор не испытывал более никакого интереса щадить тех, кто помогал ему ранее в исполнении его обязанностей. А с другой стороны, как часто отмечалось, в неумеренном пользовании своими правами дворянин искал утешения за утрату своего бывшего могущества. Даже отсутствие господина в своих владениях не облегчало, но, напротив, усиливало затруднения соседей. Абоцентизм помещика не приводил ни к чему, ибо привилегии, которыми он пользовался через своего поверенного, становились все более невыносимыми.

Однако мне трудно сказать, не была ли талья и связанные с нею налоги более веской причиной происходивших изменений.

Мне представляется, что я мог бы с достаточной краткостью объяснить, почему талья и ее производные были гораздо тяжелее для сел, нежели для городов. Но читателю это, видимо, покажется излишним. Поэтому я ограничусь лишь указанием того, что объединенные в городах буржуа пользовались множеством способов смягчить талью, а подчас и вовсе избежать ее, чего не смог бы сделать каждый из них в одиночку, проживая в собственном поместье. В особенности же им удавалось таким образом избегать обязанности собирать талью, чего они боялись гораздо больше, чем ее выплаты, и не без причин. Дело в том, что при Старом порядке и даже, я полагаю, вообще при любом порядке, не существовало более тяжелого положения, чем положение приходского сборщика подателей. У меня еще будет случай показать. это. Однако в деревне никто, за исключением дворян, не мог избежать сей повинности: состоятельный простолюдин предпочитал сдать в аренду все свое добро и перебраться в ближайший город, нежели исполнять эту обязанность. В полном согласии со всеми секретными документами, к которым мне доводилось обращаться, Тюрго говорит, что «сбор тальи превращает почти всех сельских собственников-простолюдинов в городских буржуа». Заметим мимоходом, что это было одной из причин того, что во Франции более, чем в какой-либо иной европейской стране, образовалось множество городов, в особенности мелких.

Оградившись городскими стенами, богатый простолюдин вскоре утрачивал сельский дух и вкус к деревенской жизни и становился совершенно чуждым к делам и трудам оставшихся еще там своих собратьев. Его жизнь имела теперь, так сказать, одну цель: он мечтал сделаться должностным лицом в приютившем его городе.

Было бы большой ошибкой полагать, что свойственная почти всем современным французам и в особенности принадлежащим к средним слоям страсть к занятию должности родилась в эпоху Революции - она возникла несколькими веками раньше и с тех пор беспрестанно усиливалась благодаря множеству заботливо предоставляемых ей источников.

Должности при Старом порядке совсем не походили на наши, но я полагаю, что их было гораздо больше, количество же мелких должностей было практически бесконечно. Подсчитано, что только с 1693 по 1709 гг. их было создано 40 тыс., и почти все они были доступны для самой мелкой буржуазии. В одном провинциальном городе весьма скромных размеров в 1750 г. я насчитал 109 человек, занимавшихся отправлением правосудия, и 126 человек, обязанных исполнять приговоры первых; все они местные жители. Страсть буржуа к занятию должности была по истине ни с чем несравнимой. Как только кто-нибудь из них оказывался владельцем небольшого состояния, он тут же приобретал на него должность вместо того, чтобы употребить его в дело. Это презренное честолюбие в большей степени, чем цеховой строй и даже талья повредило успехам земледелия и торговли во Франции. Когда должностей не хватало, в дело пускалось воображение искателей, и вскоре оно изобретало новые места. Некий господин Ламбервиль печатает записку с целью доказать, что учреждение должности инспекторов для известной отрасли промышленности совершенно соответствует общественному интересу. Он заключает свое сочинение, предлагая самого себя для занятия указанной должности. Кому из нас не знаком такой г-н Ламбервиль? Человек, располагавший кое-какими знаниями и некоторыми средствами, считал, что умереть, не побывав государственным чиновников, просто неприлично. Как говорил один из современников той эпохи, «каждый в соответствии со своим состоянием желает быть чем-нибудь по королевскому повелению».

Самое существенное, различие в этом отношении между эпохой, о которой я здесь веду речь, и нашим временем состоит в том, что тогда правительство продавало должности, а сейчас оно их раздаст. Чтобы получить должность не платя более денег теперешние искатели за место отдают самих себя в распоряжение правительства.

Буржуа и крестьянина разделяло не только место проживания и еще в большей степени образ жизни, но и различные интересы. Жалобы на привилегии дворянства в области податного обложения были совершенно обоснованными. Но что сказать о привилегиях буржуазии? Существовали тысячи должностей, дававших полное или частичное освобождение от государственных повинностей: одни из них освобождали от ополчения, другие - от барщины, третьи - от тальи. Существует ли такой приход, - говорится в одном из сочинений того времени, - в котором помимо дворян и священнослужителей не было бы еще множества жителей, которым благодаря различным должностям или поручениям удалось получить то или иное податное изъятие. Одной из причин, приводящих время от времени к упразднению известного числа предназначенных для буржуазии мест, было снижение поступлений в казну, обусловленное чрезмерным количеством должностей, освобожденных от тальи. Я не сомневаюсь, что среди буржуазии количество податных изъятий было столь же велико, а может быть,. еще большим, чем среди дворянства.

Злополучные привилегии питали ненавистью тех, кто их был лишен, и самой эгоистичной гордостью тех, кто их имел. В течение всего XVIII столетия ничто так не бросается в глаза, как враждебность городской буржуазии по отношению к крестьянам из пригородов и зависть села по отношению к городу. «Каждый город, сосредоточенный на своем частном интересе, склонен принести в угоду этому интересу села и деревни округи, - говорит Тюрго. - Вам приходилось, - продолжает он в другом месте, обращаясь к своим субделегатам, - подавлять узурпаторские, захватнические стремления, отличающие поведение городов по отношению к окрестным селам».

Но даже и народ, живущий вместе с буржуазией под укрытием городских стен, становится ей чуждым, почти враждебным. Большинство местных повинностей устанавливается таким образом, чтобы основная их тяжесть легла на плечи низших классов. У меня было множество случаев убедиться в справедливости слов того же Тюрго, высказанных им в одной из своих работ, по поводу того, что горожане нашли способ регламентировать ввозные пошлины таким образом, чтобы уклониться от их уплаты.

Но что особенно бросается в глаза во всех действиях городской буржуазии, так это ее боязнь смешаться с народом и ее страстное желание любыми средствами избежать контроля с его стороны.

«Если королю угодно, - говорится в послании буржуа одного города генеральному контролеру, - чтобы должность мэра вновь стала выборной, следовало бы принудить избирателей выбирать мэра только из числа главнейших нотаблей или даже из членов городского магистрата».

Мы уже видели, каким образом политика наших королей способствовала ограничению прав городских низов. К этой мысли подводит все законодательство от Людовика XI до Людовика XV.

Нередко городская буржуазия потворствует таким намерениям, а иногда и сама внушает их.

Во время муниципальной реформы 1764 г. один интендант интересуется мнением властей одного маленького города относительно права избрания должностных лиц. И чиновники отвечают, что по правде говоря, «народ никогда не злоупотреблял этим правом и несомненно неплохо было бы сохранить ему в утешение право самому выбирать тех, кто должен им управлять; но было бы еще лучше в целях поддержания должного порядка и общественного спокойствия положиться в этом деле на нотаблей». Со своей стороны субделегат сообщает, что он собрал у себя для тайного совещания «шесть лучших граждан города». Эти шесть лучших граждан пришли к единодушному мнению, что выборы было бы лучше доверить даже не собранию нотаблей, как предлагали муниципальные чиновники, но известному числу депутатов, избранных от разных сословий, входящих в собрание нотаблей. Субделегат, более благосклонно относящийся к свободам народа, чем городские буржуа, сообщает их мнение и добавляет, что ремесленникам, не имеющим возможности контролировать расходы, «было бы достаточно тяжело выплачивать сборы, налагаемые теми из сограждан, которые по причине их податных привилегий, возможно, наименее заинтересованы в этом деле».

Завершим, однако, представленную вашему взору картину: рассмотрим буржуазию самое по себе, отдельно от народа, подобно тому, как мы рассматривали дворянство отдельно от буржуазии. Даже и в этой маленькой нации, взятой отдельно от прочих частей, мы замечаем бесконечные подразделения. Французский народ напоминает так называемые простейшие частицы, в которых современная химия различает все новые подразделения по мере их исследования. Среди нотаблей небольшого городка я насчитал не менее 36 различных образований. И образования эти, будучи и так крайне малочисленны, без конца дробятся. С каждым днем они стараются освободиться от чужеродных примесей и свести себя к простым элементам. Среди этих образований встречаются и такие, которые сей прекрасный труд свел к трем - четырем элементам. Но от этого их характер приобретает больше живости, а настроение - большую склонность к склокам. Все ассоциации разобщены какими-либо мелкими привилегиями, наименее честные из которых все еще. признаются почетными отличиями. Между ними идет вечная борьба за первенство. Интендант и суды оглушены шумом их споров. «Наконец решено, что святая вода будет посылаться президиальному суду прежде, чем городскому совету. Парламент колебался, но король отозвал дело в свой совет и решил все самолично. И вовремя: дело взбудоражило весь город». Стоит одной из корпораций получить в Генеральной Ассамблее малейшее преимущество перед другой, как последняя перестает являться на заседания и скорее отказывается от ведения общих дел, чем соглашается на то, что она называет унижением собственного достоинства. Корпорация парикмахеров города Флеш решает, что «таким образом она выражает справедливое огорчение, причиняемое ей превосходством, отдаваемым булочникам». Часть городских нотаблей упорно отказывается выполнять свои служебные обязанности, поскольку, как говорит интендант, «в Ассамблею введено несколько ремесленников, чье присутствие унижает именитых граждан». «Если место городской головы (эшевена) будет отдано нотариусу, - говорит интендант другой провинции, - это придется не но вкусу прочим нотаблям, поскольку нотариусы здесь - все бывшие писари». Шесть лучших горожан, о которых я упоминал выше и которые с легкостью лишили народ его политических прав, пребывает в странном недоумении, когда речь заходит о том, чтобы определить, кто именно из нотаблей будет участвовать в выборах и каков порядок установления первенства среди них. В таком деле они выражают лишь скромные сомнения: по их словам, они опасаются «причинить кому-либо из сограждан слишком большое огорчение».

В бесконечных прениях, порожденных самолюбием мелких коллегий, укрепляется и обостряется свойственное французам от природы тщеславие и забывается истинная гордость гражданина. Большая часть корпораций, о которых я только что говорил, существовала уже в XVI веке; но члены их, урегулировав между собою свои частные дела, постоянно объединялись с прочими жителями для решения насущных вопросов всего города. В XVI же веке они почти полностью сосредоточены на самих себе, поскольку проявления муниципальной жизни стали редкими и исполнялись уполномоченными. Каждое из этих мелких сообществ живет только для себя, занимается лишь собою и делами, касающимися его одного.

Наши предки не знали введенного нами в употребление слова «индивидуализм», потому что в их время действительно не было индивида, который бы не принадлежал какой-то группе и мог бы считать себя абсолютно изолированным. Но при этом каждая из группировок, из которых состояло французское общество, думала лишь о самой себе. Это был, если можно так выразиться, своего рода коллективный индивидуализм, подготавливавший души к известному нам подлинному индивидуализму.

Но особенно поражает, что державшиеся обособленно люди стали настолько схожими между собой, что достаточно было только поменять их местами, как они становились вовсе неразличимыми. Более того: если бы представилась возможность проникнуть в их мысли, мы бы узнали, что разделявшие столь схожих людей небольшие преграды им самим казались противными общественному интересу, равно как и здравому смыслу, и что в теории они уже обожали единство. Каждый из них держался частных интересов только потому, что и иные замыкались в своем кругу. Но все были готовы слиться в единую массу, лишь бы никто не стоял отдельно от других и не выделялся бы из общего уровня.

Примечания автора

24. Антисословное влияние общего обсуждения дел.

Антисословное влияние совместного обсуждения общих интересов мы можем проследить по не представляющим особой значимости трудам земледельческих обществ XVII века. Хотя собрания эти проходили за 30 лет до Революции, при полном господстве Старого порядка, и хотя речь на них шла только о теории, но уже из того только, что на них обсуждались вопросы, в которых были заинтересованы все классы и которые разрешали сообща, видно сближение и смешение людей. И хотя дело идет только о сохранении существующих форм земледелия, уже ощущается, что идеи разумных преобразований овладевают привилегированными классами, равно как и всеми прочими. Я убежден, что только правительство, опирающееся на самого себя и постоянно стремящееся к разделению людей, каковым и было правительство при Старом порядке, могло поддерживать до смешного бессмысленное неравенство, существовавшее во Франции к моменту начала Революции. Малейшее соприкосновение с self-governement глубочайшим образом видоизменило бы это неравенство, быстро переделав его или разрушив.

Вольности провинций могут существовать какое-то время и без общественной свободы всей нации при условии, что вольности эти имеют древнее происхождение, что они тесно связаны с привычками, нравами и воспоминаниями и что деспотизм, напротив, зародился недавно. Но нет никакого основания полагать, что местные вольности можно создать по желанию или что их вообще можно поддерживать длительное время при подавлении общей свободы.

25. В своей записке на имя короля Тюрго, как мне кажется, очень точно определяет истинный размер привилегий дворян в деле налогообложения:

    1) Пользующиеся привилегиями лица могут добиться освобождения от тальи участка в 4 сохи (соха - старинная мера измерения земельного участка. - прим. переводчика), что в окрестностях Парижа составляет 2 тыс. франков.

    2) Те же лица не платят ровно ничего за леса, луга, виноградники, пруды, равно как и за огороженные участки, прилегающие к их замкам, вне зависимости от их размера. В некоторых кантонах основную продукцию дают луга и виноградники. В этом случае дворянин, передающий управление своими землями в чьи-либо руки, освобождается от всякого налогообложения, чье бремя ложится на плечи податного населения. Это-второе преимущество, и притом очень значительное».

26. Косвенные привилегии в деле налогообложения. Различия в способах взимания даже равных по размерам налогов.

Этому факту Тюрго также дает описание, которое на основании прочитанных документов считаю точным. «Косвенные преимущества привилегированных лиц в области подушной подати (капитации) также значительны. Капитация есть по природы своей налог произвольный. Распределить ее среди всех граждан возможно только вслепую. Поэтому при ее взимании сочли наиболее удобным взять за основу уже составленные податные списки выплачивающих талью. Лица, имеющие привилегии, были занесены в особый список. Но так как они умеют отстаивать свои интересы, а за податное население вступиться некому, то вышло так, что капитация первых в провинциях мало-помалу свелась к весьма незначительной сумме, тогда как подушное обложение вторых почти равнялось сумме выплачиваемой тальи».

Другой пример неравенства во взимании налога при общем обложении.

Известно, что местные налоги платило все население. Как говорится в постановлениях совета, утверждающих такого рода расходы, «означенные суммы имеют быть возложены совокупно с капитацией или соразмерно с нею на все подведомственные лица, имеющие или не имеющие податные изъятия, привилегированные или непривилегированные безо всякого исключения».

Заметим, что поскольку подушная подать платившего талью, приравнивалась к размеру последней и была сравнительно выше подушной подати привилегированного лица, то неравенство проявлялось даже в тех условиях, которые, казалось бы, должны были его полностью исключать.

О том же.

В проекте эдикта 1764 г., пытающегося установить равенство в налогообложении, я обнаружил всякого рода распоряжения, имеющие целью сохранить особое положение привилегированных при взимании налогов. Я заметил между прочим, что все меры, направленные на определение ценности подлежащего обложению предмета, могут быть применены к привилегированным лицам только в их присутствии, либо в присутствии их поверенного.

О том, что само правительство признавало особое положение привилегированных лиц в деле налогообложения даже при общности налогов.

«Я вижу, - пишет министр в 1766 г., - что представляющая наибольшие трудности для сбора часть налогов составляется из платежей, выплачиваемых дворянами и привилегированными. Сборщики тальи считают себя обязанными соблюдать по отношению к ним осторожность, вследствие чего накапливаются очень давнишние и слишком значительные недоимки в их капитации и двадцатине».

«« Пред. | ОГЛАВЛЕНИЕ | След. »»




ПУБЛИКАЦИИ ИРИС



© Copyright ИРИС, 1999-2022  Карта сайта