Демократия.Ру



Юридическая консультация онлайн

Встарь богатейшими странами были те, природа которых была наиболее обильна; ныне же богатейшие страны - те, в которых человек наиболее деятелен. Генри Томас Бокль (1821-1862), английский историк


СОДЕРЖАНИЕ:

» Новости
» Библиотека
» Медиа
» X-files
» Хочу все знать
Демократия
Кому нужны законы
» Проекты
» Горячая линия
» Публикации
» Ссылки
» О нас
» English

ССЫЛКИ:

Рейтинг@Mail.ru

Яндекс цитирования


15.08.2022, понедельник. Московское время 14:49


«« Пред. | ОГЛАВЛЕНИЕ | След. »»

Глава XII. О том, что вопреки прогрессу цивилизации положение французского крестьянина в XVIII веке было иногда хуже, чем в XIII веке

В XVIII веке французский крестьянин не мог уже быть жертвою мелких феодальных деспотов. Лишь изредка он становился мишенью для посягательств со стороны правительства. Он пользовался гражданскими свободами и владел землей, но все прочие классы отдалились от него, и он жил в полном одиночестве, как никто и нигде более в мире. То был новый и своеобразный род угнетения, последствия которого заслуживают отдельного и очень внимательного изучения.

По свидетельству Перефикса, в начале XVII века Генрих IV жаловался, что дворяне покидают деревни. К середине XVIII века запустение сделалось почти всеобщим, о чем говорят все документы того времени [42]. Экономисты пишут об этом в книгах, интенданты упоминают в своей переписке, а земледельческие сообщества - в своих записках [43]. Достоверные доказательства мы находим в реестрах подушной подати, которая взималась по месту действительного проживания налогоплательщика. Так вот, все высшее и часть среднего дворянства платили ее в Париже.

В деревнях оставались лишь те из дворян, кому скромный достаток не позволял никуда выезжать. Я полагаю, что ни один крупный землевладелец никогда не мог оказаться в таком отношении к своим крестьянам, в .каком находилась эта категория дворян. Утратив главенствующее положение, эти дворяне потеряли и прежний интерес направлять крестьян, руководить ими, помогать и ухаживать за ними. С другой стороны, будучи освобожденными от повинностей, которые несли крестьяне, дворянин не был способен испытывать живой симпатии к их нищете, им не разделяемой, или сочувствовать совершенно чуждому для него недовольству. Крестьяне уже не были его подданными, но еще не стали согражданами: факт неведомый доселе истории.

Это явление порождало, если можно так выразиться, своеобразный душевный абсцентизм, более распространенный и более действенный, чем абсцентизм в собственном смысле этого слова. Вследствие его дворянин, проживая на собственных землях, часто выказывал намерения и чувства, кои в его отсутствие проявлял его управляющий. Подобно последнему, дворянин видел в своих арендаторах только кредиторов и со всей строгостью требовал с них все то, что ему причиталось по закону или по обычаю. Эти его действия подчас приводили к более жесткому восприятию остатков феодальных прав, чем во времена расцвета абсолютизма.

Нередко обремененный долгами, всегда нуждающийся, дворянин скромно жил в своем замке, помышляя только о том, чтобы накопить денег, которые ему предстояло истратить зимой в городе. Народ, часто умеющий в одном слове схватить самую суть явления, дал такому дворянину имя самой маленькой из хищных птиц-кобчик.

Конечно, для доказательства обратного мне могут привести в пример отдельных лиц. Но я говорю о классах, которые одни только и должны привлекать внимание историка. Кто будет отрицать, что в то время существовало множество богатых землевладельцев, которые без особой необходимости или выгоды для себя заботились о благополучии крестьян? Но и они успешно боролись против закона, управлявшего новыми условиями их жизни, которые неосознанно порождали в них безразличие, равно как в их бывших вассалах - ненависть.

Часто причину оставления дворянами сел приписывали особому влиянию известных министров или королей: кто говорил о Ришелье, кто - о Людовике XIV. И действительно, в течение последних трех веков существования монархии государи почти все время следовали идее отделения дворян от народа, привлечения их ко двору и к королевской службе, особенно это стало заметно в XVII веке, когда дворянство уже представляло собой предмет страха для королевской власти. Среди адресуемых интендантам вопросов можно встретить такой: предпочитает ли дворянин вашей провинции проживать в своем поместье или он стремиться покинуть его?

У меня есть письма интенданта, отвечающего на этот вопрос. Он сожалеет, что дворяне его провинции любят жить в деревне со своими крестьянами вместо того, чтобы исполнить свой долг подле короля. И заметьте следующее: речь идет здесь о провинции Анжу, впоследствии - Вандея. А дворяне, про которых говорилось, что они отказываются служить королю, были единственными его защитниками, вставшими с оружием в руках за монархию во Франции, чтобы умереть, сражаясь за нее. Таким славным отличием они были обязаны только тому, что сумели удержать вокруг себя крестьян, в любви к которым их постоянно упрекали.

Тем не менее не нужно усматривать причину оставления сел стоявшим в ту пору во главе нации дворянством в непосредственном влиянии кого-либо из наших монархов. Основной и постоянно действующей причиной этого явления была не воля известных людей, но замедленное и непрерывное действие политических институтов. Доказательство тому - тот факт, что когда в XVIII веке государство вознамерилось побороть зло, ему не удалось даже приостановить его развитие. По мере того, как дворянство окончательно утрачивает свои политические права, не приобретая взамен других, по мере исчезновения местных вольностей, переселение дворянства из сел принимает такие размеры, что нет уже более нужды прилагать каких-либо усилий, дабы отвлечь их от своего поместья. У них нет более желания оставаться в родной вотчине: сельская жизнь представляется им ничтожной.

Все, что я говорю здесь о дворянстве, можно отнести к крупным собственникам и в других странах: повсюду, где сильна централизация, зажиточные и просвещенные жители покидали деревни. Я мог бы добавить: в странах с высокой централизацией земледелие несовершенно и косно. Я могу прокомментировать и уточнить смысл глубокого высказывания Монтескье о том, что «производительность земли зависит не столько от ее плодородия, сколько от свободы живущих на ней людей». Но я бы не хотел отвлекаться от своего предмета.

Мы уже рассмотрели выше, каким образом буржуазия, покидая в свою очередь села, повсеместно искала прибежище в городах. Нет другого такого вопроса, в котором бы лучше согласовывались между собой все документы Старого порядка. Как утверждают эти свидетельства, в деревнях в ту пору можно было видеть не более одного поколения богатых крестьян. Как только земледельцу удается при помощи своего промысла скопить небольшое состояние, он тотчас же заставляет своего сына оставить плуг, посылает его в город и покупает небольшую должность. Именно в эту эпоху и зарождается то особое отвращение, какое еще и в наши дни испытывает французский земледелец к своему занятию, дающему ему пропитание. Следствие оказалось более живучим, чем породившая его причина.

По правде говоря, единственным благовоспитанным человеком или, как говорят англичане, джентльменом, постоянно живущим среди крестьян и находящимся с ними в непосредственном общении, был священник. Потому-то священник и сделался бы, вопреки Вольтеру, подлинным наставником сельского люда, если бы сам не был так тесно н так открыто связан с политической иерархией. Обладая многими из привилегий последней, он также отчасти внушал питаемую ею ненависть [44].

Итак, крестьянин оказался совершенно отделенным от всех сословий. Он отгородился и от тех из своих собратьев, которые могли бы помогать ему и руководить им. Как только последние добиваются благополучия или получают образование, они бегут из села. А бедняк так и остается, отвергнутый всей нацией.

Ни в одном из цивилизованных народов не наблюдалось ничего подобного, и даже во Франции это явление имеет недавнее происхождение. В XIV веке крестьянин был более угнетен, но он получал больше помощи. И хотя дворянство подчас обращалось с ним жестоко, оно никогда не бросало его на произвол судьбы.

В XVIII веке деревня являет собою общину, все члены которой одинаково бедны, невежественны и грубы. Управляющие ею должностные лица столь же необразованны и презираемы, как и прочие члены общины. Синдик не умеет читать, сборщик налогов не способен собственноручно составить счет, от которого зависит имущественное состояние его соседей, да и его собственное. Бывший сеньор не только не имеет более права управлять общиной, но и дошел то того, что считает зазорным для себя принимать участие в ее управлении. Устанавливать размеры тальи, собирать ополчение, определять порядок барщины - всем этим занимается теперь синдик. Общиной интересуется только центральная власть, а поскольку она далека и еще не боится никаких неприятностей со стороны жителей, то заботится о них единственно с целью извлечения выгоды.

Посмотрите теперь, во что обращается покинутый класс, который никто не стремится угнетать, но которому никто не желает ни помогать, ни прививать какие-то знания.

Без сомнения, наиболее тяжкие повинности, коими феодальная система обременяла сельского жителя, отменены или облегчены. Но далеко не всем известно, что они были заменены другими, быть может, еще более тягостными. Крестьянин не страдал теперь от зол, какие пришлось пережить его предкам, но ему приходилось терпеть множество бедствий, неведомых прежним поколениям.

Как известно, за последние двести лет размер тальи вырос в десять раз и единственно за счет крестьян. Здесь нужно сказать несколько слов о способе ее взимания, дабы показать, какие варварские законы могут возникать и сохраняться уже в цивилизованную эпоху, когда в их изменении наиболее просвещенные люди нации лично не заинтересованы.

В одном конфиденциальном письме, адресованном интендантам самим генеральным контролером в 1772 г., я нахожу описание тальи, являющееся шедевром точности и краткости. «Талья, - пишет министр, - произвольна в раскладке, во взимании опирается на круговую поруку и на большей части Франции носит личный, а не реальный характер; она подвержена постоянным колебаниям вследствие изменений, ежегодно имеющих место в имуществе налогоплательщиков». В этой фразе - все, невозможно с большим искусством описать зло, из которого извлекаешь пользу.

Общая сумма, которую должен был выплатить тот или иной приход, определялась ежегодно. Как и говорил министр, она без конца изменялась, так что земледелец не мог заранее предвидеть, сколько ему придется платить в следующем году. В каждом приходе в сборщики тальи ежегодно выбирался крестьянин, которому и предстояло разделить бремя налога между всеми жителями.

Я обещал рассказать о положении этого сборщика. Предоставим словом сословному собранию провинции Берри, проходившему в 1779 г. Его нельзя заподозрить в пристрастности, ибо оно состояло главным образом из привилегированных лиц, избранных королем и не плативших тальи. «Поскольку избежать обязанностей сборщика хотят все, то нужно, чтобы все поочередно брали на себя эти обязанности. Таким образом, взимание тальи каждый год вверяется новому сборщику безотносительно к его способностям и порядочности, и потому в составлении списков всякий раз отражается характер их автора. Сборщик привносит в эти списки свои страхи, свои слабости или свои пороки. А как иначе, впрочем, может он исполнять свою задачу? Ведь он действует впотьмах, потому что кто знает точно размеры богатства своего соседа и его отношение к богатству другого соседа? Тем не менее мнение сборщика тальи имеет решающее значение, и за поступление сборов он несет ответственность своим имуществом и своей головой. Обычно в течение двух лет он тратит половину своего времени на беготню по налогоплательщикам. А если сборщик не умеет читать, то он должен найти среди соседей кого-либо себе в помощь».

Несколько ранее Тюрго говорил о другой провинции: «Сия должность повергает в отчаяние и почти всегда разоряет того, на кого она возлагается. Таким образом, все зажиточные сельские семьи поочередно ввергаются в нищету» [45].

Между тем этот несчастный был наделен громадной властью. Он был тираном в той же мере, в какой был и жертвой. Исполняя разоряющие его полномочия, он был способен разорить и членов общины. Упомянутое выше провинциальное собрание продолжает: «Предпочтение, выказываемое своим родственникам, друзьям и соседям, ненависть и желание отомстить своим врагам, потребность в покровителе, боязнь обидеть зажиточного работодателя подавляют в его душе чувство справедливости». Страх часто делает сборщика безжалостным; в некоторых приходах он появляется только в сопровождении солдат и судебных исполнителей. «Когда он ходит без судебного исполнителя, - пишет интендант министру в 1764 г., -налогоплательщики отказываются ему платить». «В одном только округе Вильфани, - говорит нам гвийенское провинциальное собрание, - насчитывается сто шесть служащих и прочив клерков, занятых рассылкой исполнительных листов, и все эти чиновники вечно заняты».

Во избежание насильственного и несправедливого обложения французский крестьянин XVIII века действует подобно средневековому еврею. Он притворяется бедняком даже тогда, когда по воле случая таковым не является. Зажиточность пугает его и не без основания. Веские доказательства тому я нашел в одном документе, исходящем на сей раз не из Гвийенны, а из местечка, расположенного в сотне лье от нее. Земледельческое общество Мэна в своем докладе заявляет, что оно намерено раздать скот в виде наград и поощрений. «Но, - говорится в докладе, - оно было вынуждено отказаться от своих намерений из-за боязни опасных последствий низменной зависти к получившим награды. Кроме того, вследствие произвольного распределения податей награжденным были бы причинены неприятности и притеснения в последующие годы».

Действительно, при существовавшей в то время системе сбора податей каждый из налогоплательщиков был постоянно и непосредственно заинтересован шпионить за своими соседями и доносить сборщику о приросте их богатства. Эта система всех приучала к зависти, доносительству и ненависти. Можно подумать, что описанные события происходили во владениях какого-нибудь раджи из Индостана.

Но в то же время во Франции существовали области, где налоги взимались надлежащим образом и милостиво. То были провинции со штатами [46]. Правда, этим провинциям было предоставлено право самим взимать налоги. В Лангедоке, например, талью собирали только с земельной собственности, и ее размер не изменялся в зависимости от зажиточности собственника. В качестве твердой и всеми ясно видимой основы талья здесь имеет тщательно выполненный и возобновляемый каждые тридцать лет кадастр, земли в котором распределены по трем разрядам в соответствии с их плодородием. Каждый налогоплательщик заранее точно знает свою долю налога, которую ему предстоит выплатить. В случае неплатежа ответственность несет он один, точнее говоря, его поле. Если он сочтет себя обиженным в определении размеров его податей, то всегда имеет право потребовать сравнения его квоты с квотой любого другого жителя прихода, на которого он сам укажет. Сегодня мы называем это требованием пропорциональной уравнительности.

Как видим, я только что описал правила, каковым мы следуем в наши дни. С тех давних пор мы ничуть не усовершенствовали их, а только распространили на всю территорию. Здесь уместно будет заметить, что хотя мы и заимствовали у правительства Старого порядка форму нашего управления, во всем остальном мы остерегались подражать ему. Наши лучшие методы управления мы унаследовали не от него, а от провинциальных сословных собраний.

Привычная бедность сельского люда дала начало таким принципам, которые вряд ли могли положить ей конец. «Если бы народы жили в довольстве, - писал Ришелье в своем политическом завещании, - их было бы трудно удерживать в повиновении». В XVIII веке крестьянин не стал бы работать, если бы его постоянно не подстегивала нужда: нищета казалась единственным средством против лености. Мне довелось слышать проповедь именно этой теории применительно к неграм в наших колониях. Она настолько широко распространена в правящих кругах, что почти все экономисты считают себя обязанными опровергать ее.

Как известно, первоначально талья предназначалась для того, чтобы позволить королю нанимать солдат, дабы избавить дворян и их вассалов от военной службы. Однако, как мы видели, в XVII веке обязательная воинская повинность была восстановлена под именем ополчения, и на сей раз она легла на плечи одного только народа, причем почти исключительно на плечи крестьян.

Для того, чтобы понять, что ополчение собиралось не без затруднений, достаточно посмотреть многочисленные протоколы дозорной команды, заполняющие папки любого интендантства и относящиеся к преследованию уклоняющихся от воинской повинности ополченцев или дезертиров. И в самом деле, не было, кажется, более тягостной для крестьян повинности. Чтобы избежать ее, они часто укрывались в лесах, куда для их преследования направляли вооруженные отряды. Теперь же, когда в наши дни мы видим, с какой легкостью происходит принудительный набор солдат, это кажется нам удивительным.

Крестьяне при Старом порядке крайне враждебно относились к тому, как закон исполнялся. Закон упрекали главным образом в том, что тех, на кого он был направлен, он держал в состоянии длительной неизвестности (человек мог быть призван до 40 лет за исключением случаев вступления в брак); ему ставили в вину то, что призыв проводился произвольно, практически сводя на нет преимущества высокого номера, доставшегося в жеребьевке; недовольство вызывало и то, что запрещалась замена, а также и неприятности, доставляемые суровым и опасным ремеслом безо всякой надежды на повышение. Но особенно крестьяне были недовольны тем, что сия тяжкая ноша выпадала исключительно на их долю, притом на долю беднейших из них. Унизительность же солдатского положения еще более обостряла все эти страсти.

Я держал в руках множество протоколов жеребьевки по набору ополченцев. Они были составлены в 1769 г. одновременно в значительном числе приходов. В этих протоколах перечисляются лица, получившие освобождение от воинской повинности: тот является слугой у господина, другой - сторожем в аббатстве, третий, правда, представляет собой лишь лакея у мещанина, но сам этот мещанин живет по-дворянски. Единственным основанием для освобождения от воинской повинности служит богатство. Если фамилия земледельца ежегодно встречается в списке платящих наиболее высокие налоги, то сыновья его получают освобождение от службы в ополчении. Это называется поощрением занятий земледелием. Как ни странно, экономисты, большие любители равенства во всем остальном, не удивляются таким привилегиям. Они только требуют их распространения и на иные случаи, т.е. чтобы повинность наиболее бедных и наименее покровительствуемых крестьян стала еще более тягостной. «Учитывая скудное жалование солдата и его полную зависимость, - говорит один из таких экономистов, - а также то, как солдат питается, во что он одет и как он спит, было бы крайней жестокостью набирать в солдаты кого-либо, кроме простонародья».

Вплоть до конца царствования Людовика XIV большие дороги либо вовсе не ремонтировались, либо содержались за счет тех, кто ими пользовался, т.е. за счет государства и владельцев имений вблизи от дорог. Но уже и в это время их начинают ремонтировать единственно при помощи барщины, т.е. за счет одних только крестьян. Такая уловка, позволяющая иметь хорошие дороги «без особых затрат, показалась правительству настолько удачной, что в 1737 г. циркуляром генерального контролера Орри этот обычай был распространен на всю Францию. Интенданты получили .право при желании сажать непокорных в тюрьму, либо посылать к ним на постой солдат.

С этого времени по мере развития торговли, а вместе с нею и потребности в хороших путях сообщения барщина распространяется все на новые дороги, и тяжесть ее возрастает [47]. В докладе, .представленном в 1779 г. собранию провинции Барри, сообщается, что в этой бедной провинции путем барщины были отремонтированы дороги на сумму 700 тыс. ливров. Приблизительно на ту же сумму были проведены работы в Нижней Нормандии. Эти цифры яснее всего демонстрируют печальную судьбу сельского .люда: прогресс в развитии общества, обогащающий все прочие классы, крестьян повергает в отчаяние, цивилизация обращается только против них [48].

В относящейся к тому же периоду переписке интендантов я читаю, что следует отказывать крестьянам в исполнении барщины на мелких дорогах, пролегающих через их деревни, чтобы отрабатывать ее только на крупных или, как говорили тогда, королевских дорогах [49]. Несмотря на свою новизну странная идея о том, что содержание дороги должно оплачиваться бедняками, наименее склонными к путешествиям, столь естественным образом прижилась в умах тех, кто пользовался ее плодами, что очень скоро они и представить себе не могли, что может быть иначе. В 1776 г. барщину попытались заменить местным налогом. Неравенство тотчас же изменяет свой вид и проявляется уже в налоге.

Превратившись из господской в королевскую, барщина постепенно распространяется на все виды общественных работ. И вот уже в 1719 г. барщину используют на постройке казарм [50]. «Приходы должны, выслать своих лучших мастеровых, - гласит ордонанс, - и все прочие работы должны быть оставлены ради этой [51]». При помощи барщины каторжников доставляли в острог, а нищих - в приюты; точно также при помощи барщины на подводах перевозят военные принадлежности при перемещении войск. Эта повинность была крайне обременительной, ибо в те времена каждый полк следовал с большим обозом, и чтобы его перевозить, нужно было издалека собирать повозки и быков [52]. Такой род барщины, первоначально не имевший большого значения, становится одним из наиболее тягостных по мере роста численности войск. Я нахожу упоминание о государственных подрядчиках, настойчиво требовавших предоставления им барщинных работников для перевозки строевого леса к морским арсеналам. .Эти работники, как правило, получали за свой труд плату, но она устанавливалась произвольно и была крайне низкой. Бремя повинности, столь несправедливо распределяемой, становится настолько тяжелым, что начинает беспокоить сборщиков тальи. «Расходы, требуемые с крестьян на восстановление дорог, - пишет один из них в 1751 г., - скоро лишат их возможности выплачивать талью» [53].

Могли ли упрочиться все эти притеснения, если бы рядом с крестьянами были богатые и просвещенные люди, имевшие намерение и власть если не защитить, то по крайней мере ходатайствовать за крестьян перед общим властителем, в чьих руках уже была судьба как бедняка, так и богача?

Я прочел письмо крупного собственника, датированное 1774 г. и адресованное интенданту провинции, с просьбой проложить новую дорогу. По его словам, эта дорога должна была обеспечить процветание деревни, в пользу чего приводились определенные доводы. Затем автор письма переходит к открытию ярмарки, которая, по его утверждению, должна была удвоить цену на продовольствие. Сей добропорядочный гражданин прибавлял, что с помощью небольшой поддержки можно было бы открыть школу, способную готовить для короля предприимчивых подданных. До сих пор он не задумывался об улучшениях, которые, следовало произвести; соответствующие идеи пришли ему в голову лишь в последние два года, которые он провел в своем замке, получив королевский указ о заточении без суда и следствия. «Двухлетнее заточение в моих владениях, - говорит он со всем простодушием, - убедило меня в исключительной полезности всех этих вещей».

Но особенно в голодные годы было отчетливо заметно, что узы покровительства и зависимости, связывавшие некогда крупного земельного собственника и крестьянина, ослабели или порвались. В кризисные моменты центральная власть крайне опасалась собственной изолированности и слабости и посему хотела бы возродить разрушенные личностные влияния и политические объединения. Она взывает о помощи, но никто не отзывается. И она удивляется, обнаружив мертвыми тех, кого сама же и лишила жизни.

В таком отчаянном положении некоторые интенданты из беднейших провинций, как, например, Тюрго, издают незаконные распоряжения, обязывающие богатых землевладельцев кормить своих арендаторов вплоть до следующего урожая. Я обнаружил датированные 1770 г. письма сельских священников, предлагавших интенданту обложить налогом крупных землевладельцев их приходов как светских, так и из числа духовных лиц, по их словам, «обладающих обширными владениями, в которых они не проживают и огромные доходы от которых они проедают в иных местах».

Даже в обычное время села исполнены нищими. Как утверждает Летрон, городские бедняки еще получают помощь, тогда как в деревне зимой нищенство являет собой для иных безусловную необходимость.

Время от времени с этими несчастными обходятся крайне жестоко. В 1767 г. герцог де Шуазель вознамерился вдруг разом покончить с нищенством во Франции. Из переписки интендантов мы узнаем, с какой суровостью он принялся за дело. Дозорная команда получила приказ немедленно задержать всех нищих, что имелись в королевстве. Как утверждают, что схвачено более 5 тыс. человек. Дееспособных бродяг должны были отправить на галеры; что же до остальных, то для них было открыто более сорока приютов. Но было бы лучше, если бы для них распахнулись сердца богачей.

Правительство Старого порядка, бывшее, как я уже указывал, столь мягкосердечным и иногда столь робким, столь расположенным к формальностям, медлительности и осмотрительности, когда речь шла о высших классах, в то же время было достаточно жестоким и скорым, когда действовало против классов низших, в особенности против крестьянства. Из всего множества прошедших перед моими глазами документов я не нашел ни одного, где бы шла речь о задержании буржуа по приказу интенданта. Крестьяне же задерживались постоянно - по поводу барщины, ополчения, нищенства, нарушения полицейских правил и в тысяче других случаев. Для одних существовали независимые суды, судебная волокита, охранительная гласность; для других же - офицер дозорной команды, наскоро выносивший приговор, не подлежащий обжалованию.

«Громадно расстояние, отделяющее народ от прочих классов, писал Неккер в 1785 г., -способствует отвлечению внимания от того, каким образом обращается власть с человеком, затерянным в толпе. Не будь французы наделены мягкостью и человечностью,. свойственной вообще духу того времени, это обстоятельство было бы предметом вечного сожаления для тех, кто сочувствует тяготам рабства, от которого избавлен сам».

Но тяготы гнета проявлялись даже не столько в том зле, что причинялось этим несчастным, сколько в той пользе, какую они могли сами себе принести и каковой их лишали. Они были свободны и владели землей, но в то же время оставались почти такими же невежественными, а зачастую и еще более бедными, чем их предки-крепостные. Среди чудес искусства они жили просто и безыскусно, в блестящем мире просвещения оставались невежественными. Сохраняя ум и проницательность, свойственные всему крестьянскому племени, французские крестьяне так и не научились ими пользоваться. Они даже не смогли преуспеть в обработке земли, что, собственно, было их единственным занятием. «Перед моими глазами - земледелие Х века», - говорил один известный английский агроном. Французские крестьяне отличались только в военном ремесле; по крайней мере, здесь они естественно и необходимо соприкасались с другими классами.

Таким образом, крестьянин жил в бездне уединения и отчаяния, в своем мирке, непроницаемом для чуждых влияний. Я был удивлен и почти напуган, узнав, каким образом администрация получала сведения о населении кантона менее чем за 20 лет до беспрепятственной отмены католического культа и осквернения церквей. Приходские священники называли число явившихся во время Пасхи к святому причастию; к этому числу прибавляли предположительное количество малых детей и больных - общее число и принималось за количество населения, И тем не менее веяния времени уже проникали со всем сторон и в эти грубые умы - они доходили к ним окольными и потаенными путями и принимали в этих темных и тесных вместилищах самые причудливые формы, но со стороны не было заметно никаких перемен. Нравы крестьянина, его привычки и верования казались прежними; крестьянин был покорен, он был даже весел.

Не следует доверять веселости, которую выказывают французы перед лицом величайших бедствий. Она доказывает лишь то, что, уверовав в неизбежность своей несчастной судьбы, француз пытается отвлечься от нее и не думать о ней, а вовсе не то, что он бесчувственен. Укажите такому человеку выход из нищенского положения, от которого он, казалось бы так мало страдает, и он устремится к этому выходу с такою силою, что не заметит, как перешагнет через вас, если вам доведется оказаться на его пути.

С позиций дня нынешнего мы уже отчетливо различаем все эти факты, но современники и не видели. Люди, принадлежащие высшим классам, всегда с большим трудом доходят до ясного понимания того, что происходит в душе народа, особенно в душах крестьян, чье воспитание и образ жизни открывают в делах человеческих нечто такое, что присуще им одним и совершенно недоступно прочим классам. Когда у богача и бедняка почти нет общих интересов, общих дел и общих тягостей, завеса, разделяющая их мысли и чувства, становится непроницаемой. Такие люди могут всю жизнь прожить рядом, но так и не понять друг друга. Любопытно видеть странное благополучие, в каком жили все, занимавшие верхние и средние этажи общественного здания к началу Революции; забавно слышать их хитроумные рассуждения о добродетелях народа, его кротости, преданности, о его невинных удовольствиях. Ведь дело происходит накануне 1793 года! Зрелище смехотворное и ужасное!

Прежде чем продолжить, остановимся на мгновение: через все приведенные выше факты и фактики мы видим действие одного из величайших божественных законов, управляющих человеческим обществом.

Французское дворянство упорно пытается держаться в стороне от других классов. Дворяне в конце концов освобождаются от большинства тяготивших их общественных повинностей. Они воображают, что сохранить свое величие они смогут, лишь не выплачивая налогов. И в начале все так и происходит. Но вскоре некий внутренний и невидимый недуг начинает подтачивать былое могущество дворянства, которое постепенно разрушается без какого-либо внешнего вмешательства. По мере освобождения от повинностей дворяне беднеют. Напротив, буржуазия, смешаться с которой дворянство так боялось, обогащается и просвещается рядом с дворянством, без него и вопреки ему. Дворяне не пожелали видеть в буржуа ни сограждан, ни союзников. Они вскоре обнаружили в них соперников, затем врагов и наконец - господ. Чуждая сила освободила дворян от забот руководить и покровительствовать своим вассалам. Но поскольку в то же время дворянству были оставлены его денежные права и почетные привилегии, то ему казалось, что оно ничего не потеряло. Поскольку дворяне по-прежнему стояли во главе общества, они верили, что еще управляют им. И действительно, они по-прежнему были окружены людьми, коих в официальных документах именуют своими подданными, прочие именуются их вассалами, их арендаторами, их фермерами. В действительности же дворяне уже никем не управляют, они одиноки. И когда дворянство лицом к лицу сталкивается с реальным миром, ему остается только одно - бежать.

Судьбы дворянства и буржуазии во многом разнились между собой, но были схожи в одном: в конце концов буржуа также отдалились от народа ,как и дворяне. Буржуа не только не старались сблизиться с крестьянами, но вовсе избегали какого-либо соприкосновения с их бедствиями. Вместо того, чтобы объединиться с. крестьянством и сообща бороться против общего неравенства, буржуа стремились лишь к умножению новых несправедливостей и обращению их себе на пользу. Они столь же яростно боролись за обеспечение новых льгот в налогообложении, как дворяне - за сохранение своих прежних сословных привилегий. Крестьяне, из чьей среды вышли буржуа, последним были не только чужды, но и, так сказать, незнакомы. Только вложив оружие в крестьянские руки, буржуазия заметила, что пробудила в народе чувства, о которых и не подозревала и которые была не в состоянии сдерживать. Вскоре ей пришлось стать жертвою страстей, ею же самою вызванных к жизни.

Людей всегда будет поражать падение знаменитого королевского дома Франции, который должен был распространить свое влияние на всю Европу. Но всмотримся внимательнее в его историю - и мы поймем причины его крушения. Почти все пороки, заблуждения, мрачные предрассудки, которые я описал, обязаны своим происхождением, устойчивостью и развитием искусству наших королей разделять людей, чтобы получить над ними неограниченную власть.

Когда буржуа оказались столь же изолированными, как и дворяне, а крестьянин - отделенным равным образом и от буржуа и от дворянина; когда аналогичные явления происходили внутри каждого сословия, в результате чего образовались небольшие группы людей, почти столь же обособленных друг от друга, как и сами сословия, - тогда выяснилось, что все общество уже отнюдь не представляет собой однородную массу, а распадается на части, не связанные между собой. Не существовало более организации, способной стеснять действия правительства. Но, с другой стороны, не существовало и организации, способной служить ему поддержкой. И таким образом, все величие государей могло рухнуть в один момент, когда служившие ему опорой общество пришло в волнение.

Народ же, который, казалось бы, единственный извлек пользу из ошибок и заблуждений своих господ, этот народ, действительно освободившийся от их владычества, не смог уклониться от ига привитых ему ложных идей, порочных привычек, дурных склонностей. Подчас даже в проявлении своей свободы он привносил склонности раба и был настолько же не способен управлять собою, насколько оказался строг к своим наставникам.


Примечания автора

42. Среди множества примеров, подтверждающих вышесказанное, я могу привести следующий. Крупнейшие имения Майенского округа были отданы на откуп главным откупщикам, которые пересдали их мелким беднякам арендаторам, не имевшим ровно ничего, так что их приходилось снабжать всем вплоть до самой необходимой домашней утвари. Понятно, что откупщики не щадили арендаторов или должников прежнего феодального владельца, чье место они заняли, в силу чего феодальные отношения, создаваемые этими откупщиками, могли принимать более жесткие формы, чем в Средние века.

43. Жители Монтабазона занесли в податные списки управлиющих герцогства, которым владел князь де Роган, хотя управляющие пользовались имением только от имени князя. Князь же, который, без сомнения, был очень богатым человеком, не только кладет конец этим «злоупотреблениям», как он их называет, но и добивается возвращения суммы в 5344 ливра 15 су, которую его незаконно заставили выплатить и которая подлежала взысканию. с жителей.

44. Пример того, каким образом денежные права духовенства отчуждали от него тех, кто в силу своего изолированного положения, напротив, должен был бы тяготеть к духовенству.

Священник из Нуазе утверждает, что прихожане обязаны починить его ригу и винодельню и требует установления в этих целях. местного налога. Интендант отвечает, что прихожане обязаны ремонтировать только дом священника, а починка риги и винодельни остаются на попечении пастора, который озабочен делами своей усадьбы более, нежели своею паствою (1767 г.)

45. В одной из записок, представленных в 1788 г. крестьянами в ответ на запрос провинциального собрания, - записке, составленной с большой ясностью и в спокойном тоне, - мы читаем следующее: «К злоупотреблениям в сборе тальи добавляются еще и злоупотребления экзекуционных сыщиков. Как правило, на протяжении всего сбора тальи они наведываются пять раз. Чаще всего в сыщики идут солдаты-инвалиды или швейцарцы. При каждом своем приезде они проводят в приходе от четырех до пяти дней, и бюро по взиманию податей определяет их ежедневное содержание в 36 су. Мы не будем здесь излагать ни хорошо известные злоупотребления в сборе тальи, ни дурных последствий составления реестров обязанностей. Реестры составляются чиновниками чаще всего неумелыми и почти всегда пристрастными и мстительными. Эти реестры всегда были источником беспокойств и споров. Они породили немало процессов, весьма убыточных для тяжущихся сторон и очень прибыльных для окружных судов».

46. Признаваемое даже чиновниками центрального правительства превосходство методов управления в провинциях со Штатами.

В конфиденциальном письме, отправленном 3 июня 1772 г. директором ведомства обложений интенданту, мы читаем следующее: «Поскольку в провинциях со Штатами обложение установлено в определенном размере, всякий налогоплательщик обязан его выплачивать и действительно выплачивает. При распределении податей к этой определенной доле делается надбавка к общей сумме, подлежащей выплате; надбавка пропорциональна сумме, требуемой королем (например, 1 млн. вместо 900 тыс. ливров) . Это очень простая операция. В то же время в обычных провинциях распределение налогов носит личный и, так сказать, произвольный характер: одни выплачивают полностью всю сумму, какую они и должны платить; другие - лишь половину, третьи - треть или четверть или вовсе ничего. Каким же образом здесь можно увеличить обложение на десятую долю?»

47. О том, как привилегированные лица в начале понимали прогресс цивилизации, связывая его с улучшением дорог.

В своем письме интенданту некий граф де Х жалуется на то, что дороги по соседству с его имением прокладываются крайне медленно. Он усматривает в этом ошибку субделегата, прилагающего, по мнению графа, слишком мало рвения к выполнению своих обязанностей и не принуждающего крестьян к отправлению барщинных работ.

48. Случаи произвола при тюремном заключении из-за барщины.

Пример: в письме главного прево, написанном в 1768 г., мы читаем: «Вчера по жалобе г-на С, помощника инженера, я приказал заключить в тюрьму трех человек за неудовлетворительное выполнение ими барщинных работ. Вследствие этого среди деревенских женщин возникло волнение. Они кричали: «Вот видите! О бедняках вспоминают только тогда, когда речь идет о барщине, и вовсе не интересуются тем, есть ли им на что жить».

49. Способы устройства дорог были двоякого рода: 1) главным способом была барщина на всех крупных дорожных работах, требовавших одною только труда; 2) менее значимым способом было общее обложение налогом, все сборы от которого поступали в управление дорог и мостов на устройство искусственных сооружений. Привилегированные лица, то есть крупнейшие собственники, более других заинтересованные в исправном состоянии дорог, никоим образом не участвовали в барщине. Более того: они не платили и налога на мосты и дороги, поскольку налог этот присоединялся к талье и взимался вместе с нею, а от тальи привилегированные лица были освобождены.

50. Пример барщины при перевозке каторжников.

Из письма, адресованного в 1761 г. интенданту комиссаром каторжной полиции, следует, что крестьян принуждали перевозить каторжников в повозках и что они исполняли это крайне неохотно, вследствие чего подвергались дурному обращению со стороны конвойных команд: «в виду того, - объясняет комиссар, - что конвойные неотесанны и грубы, а крестьяне, исполняющие обязанность против воли, часто бывают дерзки».

51. После прочтения соответствующих документов описания, данные Тюрго неудобствам и тяготам барщины, применяемой для перевозки военных грузов, не кажутся мне преувеличенными. Среди прочего Тюрго указывает на крайне неравномерное распределение повинности, уже самой по себе достаточно тяжелой. Эта повинность выпадает главным образом на долю небольшого числа приходов из-за их неудачного месторасположения. Часто приходится проезжать по 5-6, а иногда и по 10 или 15 лье; на поездку в оба конца уходит три дня. Вознаграждение, выплачиваемое за это собственникам, не превышает пятой части расходов по несомой ими повинности. Чаще всего исполнение повинности выпадает на лето, то есть на период сбора урожая. Волы после поездки почти всегда изматываются, а иногда и заболевают, поэтому многие предпочитают заплатить 15-20 ливров, чем отдавать повозку и четырех волов. Наконец, и в этом деле также царит неизбежный беспорядок, крестьяне постоянно подвергаются насилию со стороны военных. Офицеры почти всегда требуют большего, чем им полагается; иногда они принуждают силой запрягать в повозки верховых лошадей, рискуя их изувечить. Солдаты заставляют везти себя на и без того уже перегруженных повозках, а иной раз, приходя в нетерпение от медлительности волов, они колют их шпагами, а если крестьянин вздумает возражать, ему тоже приходится плохо.

52. Пример повсеместного применения барщины.

Интендант флота в Рошфоре жалуется на недоброжелательность крестьян, в качестве барщины обязанных перевозить строевой лес, закупленный поставщиками флота в различных провинциях. Из переписки интенданта явствует, что действительно в то время (1775 г.) крестьяне были обязаны нести эту повинность, цену которой определял интендант. Морской министр, пересылая это письмо интенданту Тура, наказывает ему предоставить требуемые повозки. Министр отвечает интенданту угрожающим письмом, предостерегая, что тот будет нести ответственность перед королем. Интендант незамедлительно и твердо возражает, что в течение всех десяти лет, что он занимает в Type эту должность, он никогда не хотел признавать указанной повинности в виду неизбежно сопутствующих ей злоупотреблений, кои не компенсировала плата за перевозки. «Ведь животные часто оказываются искалеченными из-за непомерного груза, который им надобно тащить по дорогам, столь же плохим и неудобным, как неудобно и время года, когда следует совершать перевозки», - говорит интендант. По-видимому, твердости интенданту придает приложенное к делу письмо г-на Тюрго, датированное 30 июня 1774 г. (время его прихода в министерство) , в котором он говорит, что никогда не разрешал подобных работ в Лиможе, и поощряет Дюзеля следовать его примеру в Туре.

Из других моментов переписки явствует также, что поставщики леса часто требовали отправления барщины, даже не будучи уполномочены к тому договорами с государством, так как при этом они экономили по крайней мере треть транспортных расходов. Пример такого выгодного сбережения средств показывает один субделегат. «Расстояние для перевозки леса от места его вырубки до реки составляет 6 лье по почти непроезжим проселочным дорогам, - говорит он, - на поездку туда и обратно требуется два дня. Вычислим расходы на вознаграждение за отправление повинности: при стоимости перевозки кубического фута на одно лье в С лиардов оно составляет 13 франков 10 су за поездку. Это едва покрывает расходы мелкого собственника, его помощника, его лошадей или волов, запряженных в повозку. Он впустую тратит свое время, свой труд и труд своего скота». В подтверждение своей правоты министр передает интенданту приказ короля от 17 мая 1776 г., заставляющий народ отбывать указанную повинность. Поскольку г-н Дюклозель уже умер, его преемник г-н Лескалопье спешит обнародовать указ, гласящий, что «субделегат должен распределить отправление повинности между приходами, вследствие чего жители названных приходов, на чью долю выпало ее исполнение, обязаны будут явиться в указанное синдиком время к местонахождению леса, чтобы перевести его за установленное субделегатом вознаграждение».

53. Примеры отношения к крестьянству.

1768 год. Король жалует приходу Блан-Шапель, что близ Сомюра, скидку с тальи в размере 2 тыс. франков. Священник требует выделить ему часть этой суммы для постройки колокольни, дабы избавиться от колокольного звона, причиняющему ему беспокойство в его собственном доме. Прихожане сопротивляются такому решению и пишут жалобы. Субделегат встает на сторону священника и приказывает ночью арестовать и заключить в тюрьму трех главных зачинщиков из прихожан.

Другой пример. Королевский приказ присуждает к пятнадцати дням тюремного заключения женщину, оскорбившую двух конных стражников. Еще один указ также осуждает на 15 дней заключения чулочника, дурно отозвавшегося о дозорной команде. Интендант отвечает министру, что он уже распорядился заключить этого человека в тюрьму, за что получает одобрение министра. Оскорбления в адрес дозорной команды имели место и в случае насильственного задержания нищих - эта мера, по-видимому, взбудоражила население. Распорядившись задержать чулочника, субделегат, по его словам, хотел показать публике, что продолжающие наносить оскорбления дозорной команде будут строго наказаны.

Из переписки субделегатов с интендантом (1760-1770) явствует, что интендант отдавал приказания арестовывать мешающих людей не для того, чтобы привлечь их к суду, а только для того, чтобы заключить в тюрьму. Субделегат испрашивает у интенданта приказа о пожизненном заключении двух опасных нищих, которых он распорядился арестовать. Один родитель настойчиво требует освобождения из-под ареста своего сына, задержанного за бродяжничество, ибо он путешествовал без документов. Некий землевладелец требует ареста своего соседа, ибо, как он утверждает, этот человек поселился в их приходе, получил от прихожан помощь, но дурно ведет себя по отношению к ним, создавая разного рода неудобства. Интендант Парижа просит г-на Руэна не отказать в помощи означенному землевладельцу, его другу.

Некоему человеку, желающему освободить нищих, интендант отвечает, что «дом призрения нельзя рассматривать как тюрьму для нищих, он есть лишь учреждение, предназначенное для административного исправления нищенствующих и бродяг». Соответствующие традиции Старого порядка настолько хорошо сохранились, что эта идея проникла даже в современный уголовный кодекс.

«« Пред. | ОГЛАВЛЕНИЕ | След. »»




ПУБЛИКАЦИИ ИРИС



© Copyright ИРИС, 1999-2022  Карта сайта