Демократия.Ру




Наш прогресс проверяется не увеличением изобилия у тех, кто уже имеет много, а тем, способны ли мы достаточно обеспечить тех, кто имеет слишком мало. Франклин Рузвельт


СОДЕРЖАНИЕ:

» Новости
» Библиотека
Нормативный материал
Публикации ИРИС
Комментарии
Практика
История
Учебные материалы
Зарубежный опыт
Библиография и словари
Архив «Голоса»
Архив новостей
Разное
» Медиа
» X-files
» Хочу все знать
» Проекты
» Горячая линия
» Публикации
» Ссылки
» О нас
» English

ССЫЛКИ:

Рейтинг@Mail.ru

Яндекс цитирования


09.12.2019, понедельник. Московское время 06:11


«« Пред. | ОГЛАВЛЕНИЕ | След. »»

III. Однопартийность

Основные черты однопартийности

Однопартийность фашистская и коммунистическая

Однопартийность и демократия


Однопартийность принято рассматривать как большую политическую инновацию XX века. На самом деле диктатура стара, как мир; нова лишь диктаторская система, опирающаяся на единственную партию, - такая, какую мы видели в Германии и Италии, или та, что и сегодня функционирует в СССР и странах народной демократии. Но, быть может, не меньшее различие существует между демократиями XIX века, покоившимися на персональном представительстве и независимости депутатов, и современной демократией, которая базируется на совершенно изменившемся взаимодействии избирателей и избранных. Подлинная инновация заключается в существовании организованных партий: однопартийный режим - это не что иное, как приспособление для нужд диктатуры всей той технологии власти, которая сложилась в рамках демократии. Великая инновация XX века - не единственная партия, а просто партия.

Единственные партии и партии демократических режимов различаются отнюдь не по своей базовой структуре: между русской и французской коммунистическими партиями больше сходства, чем между французскими коммунистами и французскими же радикалами. В Соединенных Штатах нет непроходимой пропасти между демократами Юга (единственной партией) и демократами Севера (плюралистической партией): первые гораздо более близки ко вторым, нежели к партии немецких национал-социалистов или итальянских фашистов. Поставить знак равенства между тоталитарной и единственной партией или партией-орденом значило бы исказить факты: есть партии единственные, но не тоталитарные; точно так же в рамках плюралистических режимов можно встретить тоталитарные партии. Сказать, что последние копируют структуру единственных партий, поскольку желают в точности на них походить и устранить своих соперников, и что, следовательно, они потенциально тоже представляют из себя единственные партии, не соответствовало бы истине. Исторически большинство крупных единственных партий были сначала оппозиционными партиями, функционирующими в плюралистических режимах; иные из них вовсе не имели заведомого намерения однажды очутиться в прекрасном одиночестве (Италия, Россия); их структура не изменилась коренным образом после взятия власти и монополизации ее: их тоталитарный характер, строй ордена, автократическая централизованная инфраструктура сложились в рамках демократической системы. Единственные партии сначала заимствовали или сохраняли структуры, сложившиеся в плюралистическом режиме: демарш в противоположном направлении начался только потом. Верно, что тоталитарный характер партии побуждает ее устранить плюрализм, если это ей по силам. Но тенденция к единовластию выступает не причиной, а скорее следствием ее тоталитарной природы. Партия стремится стать единственной потому, что ее структура тоталитарна, а не наоборот - принимает тоталитарную структуру, потому что хочет достигнуть единовластия; таким по крайней мере представляется исходный пункт ее эволюции. Нет непроходимой пропасти между внутренней организацией плюралистических партий и партий единственных: одна вытекает из другой, и часто они оказываются довольно близки друг другу.

В качестве «партийной системы» однопартийность резко отличается от плюрализма, и ее специальный анализ совершенно необходим. К тому же данная система не столь уж однородна, как это обычно полагают. Существует не однопартийный режим, но однопартийные режимы. Хотелось бы в дальнейшем аргументирование доказать это различие, поскольку представляется, что именно оно способно высветить подлинную природу однопартийности, ее автократический характер.

Основные черты однопартийности

Теории однопартийности предшествовала практика. Случалось даже, что до теории вообще дело так и не доходило: просто в некоторых государствах фактически устанавливался однопартийный режим, без какого бы то ни было включения его в доктрину власти, как это произошло, например, в Турции и Португалии. Даже в СССР монополия коммунистической партии на власть была освящена лишь Конституцией 1936 г. В статье 126: «Наиболее активные граждане и наиболее сознательные представители рабочего класса и других слоев трудящихся объединяются в Коммунистическую партию СССР, которая выступает авангардом трудящихся в их борьбе за укрепление и развитие социалистического строя и является руководящим ядром как всех организаций трудящихся, так и органов государства». Оправдание однопартийности необходимостью уничтожения классов появилось гораздо позже. Окончательно теория однопартийности была выкована в Италии и Германии. К этому следует добавить, что каждая из партий создала свою собственную теорию однопартийности: теории фашистской партии в Италии и национал-социалистической - в Германии довольно существенным образом отличаются друг от друга. Первый опыт анализа однопартийности как института датируется 1936 г.8

Образы однопартийности, которые рисуют ее сторонники и ее противники, не совсем тождественны. Вторые в принципе принимают общую схему, предлагаемую первыми, но по многим пунктам существенно корректируют их интерпретацию. Апологеты системы признают за ней двойственную роль: единственная партия выступает у них в качестве элиты и одновременно выполняет функцию связи. Эра масс повлекла за собой упадок традиционных социальных элит: единственная партия ставит себе цель выковать новые элиты, создать новый правящий класс, объединить и сформировать политических вождей, способных организовать страну, ибо сами массы управлять не могут. Партия - с ее молодежными организациями с их сложной иерархией и целым рядом испытаний, которые ее члены проходят в самой партии, с ее механизмами контролируемого вступления лишь после стадии шефства и испытательного срока - представляет собой своеобразную сеть, которая через свои ячеи «отцеживает» элементы будущей элиты. Одновременно она просвещает их и делает способными выполнить свое предназначение; она систематически организует, структурирует и иерархизирует их. Поскольку новый правящий класс в отличие от старого, где царил индивидуализм, организован, то он образует свою особую общность в недрах народной общности, для которой служит примером и руководителем. Элита, таким способом отобранная и подготовленная партией, может благодаря ей выполнить свою руководящую роль. Основные политические, административные и экономические руководители подбираются в партии, но и сама партия как таковая постоянно контролирует все государственные органы. Ее функция - не столько управлять, сколько обеспечивать динамизм управления и выверять его курс. А следовательно, представители партии присутствуют повсюду: от министерских советов - до самых нижестоящих местных или узкоспециальных комитетов, от административных учреждений - до профсоюзов, кооперативов, культурных обществ, etc., если только сама партия или ее вспомогательные организации попросту не присваивают исполнение некоторых функций непосредственно себе.

С другой стороны, партия устанавливает прямой и постоянный контакт между правительством и страной. Главная проблема всех авторитарных режимов обычно заключается в изолированности вождей от масс: в демократических обществах выборы позволяют руководителям узнавать их мнение и периодически выверять свою позицию по отношению к ним; диктатура лишена этого политического компаса. Здесь руководители рискуют все больше и больше оторваться от народа, полностью потерять связь с ним, тем более что они окружены подчиненными, которые из лести вводят их в заблуждение и обманывают, лишь бы быть в милости. А одних полицейских донесений недостаточно, чтобы преодолеть тот железный занавес, который отделяет правителей от управляемых. Единственная же партия, напротив, исключает изоляцию с помощью тысяч своих ячеек и отделений, рассеянных по всей стране, во всех слоях населения и в любой социальной среде. Правительство постоянно «прислушивается к массам», оно может знать мнение народа на свой счет, его колебания и изменения. Становится возможным строить линию своего поведения на базе общественного мнения, а равно моделировать и само общественное мнение, поскольку контакт устанавливается не только по восходящей линии: «народ - руководители», но и по нисходящей: «руководители - народ». Подобно тем радиостанциям, которые обеспечивают одновременно и прием, и передачу сообщений, единственная партия заставляет вождей слышать голос страны, а страну - голос вождей. Сама пирамидальность инфраструктуры позволяет «верхам» знать реакции «низов» во всем их многообразии, а «низам» обеспечивает получение директив «сверху» с комментариями, скорректированными применительно к каждой социальной среде. Партия доносит до правительства мнение народа; она делает решения правительства понятными народу. Правоверные, составляющие партию, «подогревают» индифферентных - тех, кто остается вне партийной общности. Деятельность первых оказывается тем более эффективной, что сами они как индивиды остаются в лоне народа. Официальные функционеры или пропагандисты не добились бы соответствующего результата в силу их отчужденности от «управляемых». Эффективность партии объясняется ее двойственной сущностью: она является одновременно и органом государства, способным понимать его решения изнутри и полностью с ними солидаризироваться, и, с другой стороны, - объединением граждан, которые чувствуют (как сами по себе, так и через своих близких) настроения народных масс и могут донести их до руководителей.

Противники однопартийности вносят свои коррективы в это идиллическое описание. На их взгляд, партия представляет собой новый вариант очень древнего социологического феномена: преторианской гвардии, которая позволяет тирану поддерживать свою диктатуру. Дело не столько в отборе элиты, сколько в создании привилегированного класса, связанного с режимом теми особыми Преимуществами, которыми он пользуется: материальные блага, монополия на руководящие посты, большие, чем у других граждан, права и возможности, etc. Действительно, чтобы вступить в партию и удержаться в ней, преданность диктатору значит гораздо больше, нежели личные достоинства или способности к руководящей работе. Единственная партия имеет тенденцию превращаться в клиентеллу диктатора, связанную с ним теми привилегиями, которыми пользуются ее члены. Нова лишь техническая организации этой клиентелы, само же ее существование - общий атрибут всех тиранических систем. Что же касается контакта между народом и правительством, то противники однопартийности его вовсе не отрицают. Но они расценивают его восходящую линию как весьма ограниченную: партийная дисциплина, обожествление вождя и широко принятое здесь самовосхваление весьма быстро приводят к изоляции членов партии от масс, и они начинают скрывать их подлинные настроения. К тому же необходимость «угождать» всем иерархическим инстанциям обязывает искажать истину по мере передачи от одной инстанции к другой, заменяя ее вымышленными сведениями, которые можно было бы выдать за мнение низов. Активист еще может отдавать себе в этом отчет, если способен сделать умственное усилие и освободиться от партийных лозунгов, но даже элементарная осторожность побуждает его искажать истину, когда он информирует своего местного «шефа»; новая деформация в силу тех же мотивов постигает ее при передаче последним своего сообщения региональному начальству; и еще одна - когда региональный начальник обобщает все эти сведения, прежде чем представить в центр новую дезинформацию, и когда сам центр «представляет вопрос» вождю партии, который одновременно является и вождем государства. В конечном счете последний оказывается ничуть не меньше изолированным от народа, чем Людовик XIV в своем Версале.

Настоящий контакт устанавливается лишь по нисходящей линии. Главное дело партии состоит в распространении в обществе велений диктатора, обеспечении правительственной пропаганды. Именно в этом и заключается самое настоящее ее своеобразие. Сила этой преторианской гвардии - не в копьях и пиках, как то было во времена античных тиранов, а в пропаганде. Единственная партия неотделима от современной техники воздействия на массы. Она представляет из себя пропагандистский орган, наиболее совершенный из всех доныне известных. Она идеально приспособлена для управления общественным мнением, для того чтобы его формировать, ставить в определенные рамки, регулировать и направлять. Но убеждения и даже навязывания не всегда оказывается достаточно: их дополняют слежка и репрессии. Будучи органом пропаганды, партия выступает также и полицейским органом, и ее оригинальность здесь не менее велика. Надзор и донос составляют две существенные обязанности добросовестного активиста. Сама организация партии позволяет ей следить за всем. Каждый отсек этого здания имеет миссию контролировать благонамеренность его обитателей, выискивать подозрительных и избавляться от них. Партия - это инструмент террора. При этом можно выделить террор внешний и внутренний. Первый состоит в надзоре членов партии за всей совокупностью граждан, что гарантирует преданность нации в целом. Второй представляет собой взаимную слежку членов партии друг за другом, что обеспечивает преданность политической элиты. И внутренний подчас выглядит более строгим, чем внешний: членство в партии отнюдь не всегда обеспечивает спокойную жизнь, скорее напротив. И это не преувеличение. В большинстве современных тоталитарных государств различные партийные органы берут на себя полицейские функции (ОВРА, Гестапо, МВД, etc.): сотрудничая с ними в деле всеобщего сыска и выявления инакомыслящих, партия не растворяется в них. Такая же специализация наблюдается и в пропаганде, по крайней мере в Германии, где министерство пропаганды было отделено от партии; в СССР, напротив, «агитпроп» (агитация и пропаганда) остается основной деятельностью партии. Своеобразие единственной партии нередко преувеличивается ее сторонниками, но оно не должно недооцениваться ее противниками.

Последние подчеркивают, что функции, официально признаваемые за единственной партией ее апологетами, не отличаются по своей природе от тех, что берут на себя обычные партии в плюралистических демократиях. Эти функции точно так же имеют целью выделение политической элиты и достижение контакта между народом и властью, но монополия партии в принципе изменяет их отправление. Сама эта монополия на власть оправдывается всевозможными способами: каждый однопартийный режим придерживается здесь своей собственной трактовки. Одни усматривают в единственности партии отражение единства нации, другие - отражение социального единства. Первая версия принадлежит фашистским или консервативным доктринам. Согласно им, демократический плюрализм приводит к деформации общего интереса вследствие борьбы между интересами частными, принося потребности народа в целом в жертву конфронтации специфических целей тех или других отдельных его слоев. Перефразируя знаменитую метафору, можно было бы сказать: «Отечество больше не узнает себя в кривом зеркале партий». У этого общего положения имеются два обоснования: одно теоретическое, другое практическое. Первое в общем и целом берет свое начало от Руссо и его концепции всеобщей воли, которая была искажена дроблением на корпоративные интересы: известно недоверие людей 1789-го к «корпусу посредников»; не приходится сомневаться, что они не приняли бы плюрализма партий. Второе обоснование покоится на истолковании факта: такой плюрализм препятствовал бы преследованию правителями общественного блага, что так или иначе составляет их высшую цель. «Когда в одной стране несколько партий, это рано или поздно фактически приведет к тому, что невозможно будет эффективно участвовать в общественных делах, не входя в партию и не выступая на чьей-либо стороне. Каждый, кто действует в публичной сфере, желал бы действовать в ней эффективно. Таким образом те, кто печется об общественном благе, либо перестает о нем думать и обращается к другим занятиям, либо проходит через каток партий. Но в таком случае он оказывается в плену таких забот, которые исключают заботу об общественном благе»9.

Но эти аргументы, пожалуй, работают скорее в пользу устранения всех партий вообще, нежели в защиту однопартийности. Ведь точно такой же вывод можно сделать и из коммунистической доктрины, хотя обоснования там совершенно иные. Однопартийность - естественное следствие марксистской доктрины и политического строя Советского Союза. Мы уже видели, что марксизм рассматривает партию как политическое выражение различных социальных классов, а не в качестве идеологического объединения. Точнее, для него идеологическая характеристика есть нечто вторичное по отношению к социальной, поскольку идеология детерминирована экономическими отношениями и порожденными ими коллизиями. С другой стороны, русские руководители утверждают, что в России уничтожены классовые различия и реализована марксистская схема бесклассового или классово однородного общества. Из этого следует, что для существования многопартийности нет больше оснований. Коммунистическую доктрину единственной партии пытаются резюмировать в следующем силлогизме: а) каждая партия есть политическое выражение социального класса; b) но СССР есть общество с однородными классами с) стало быть, в СССР может существовать только одна партия. Строго говоря, эта жесткая схема несколько извращает коммунистическую концепцию партии, отождествляя общество без классов и общество с однородными классами. Понятие социального класса предполагает их дифференциацию: вполне корректна и адекватна марксизму будет лишь формулировка «общество без классов». Но тогда вторая посылка и заключение данного силлогизма должны выглядеть иначе. Если сказать: «b) итак, СССР есть общество без классов», то из этого следует: «с) стало быть, в СССР не должно быть никакой политической партии». Согласно доктрине и Маркса, и Ленина, партия есть организация для борьбы одного класса против другого; если же нет больше классов, то нет больше и их борьбы: организация становится излишней. Русская концепция партии носит менее статичный и законченный характер: в ней утверждается, что классов в СССР нет - после уничтожения буржуазии и «класса эксплуататоров», но последние не ликвидированы окончательно, они могут возродиться, и в этом отношении должны быть приняты суровые меры предосторожности. Отсюда и необходимость сохранения коммунистической партии - орудия борьбы рабочего класса, направленной на искоренение всех его противников, органа неусыпного надзора, цель которого состоит в том, чтобы предотвратить их возрождение.

Другое обоснование однопартийности выводится М. Маноилеско: оно связывается с тем фактом, что современные авторитарные государства отказались от принципа политического нейтралитета. В свое время нейтральное государство сменило государство - «носителя идеалов», государство, олицетворяющее ценности, мораль, этику, etc. В условиях такого нейтралитета плюрализм партий естествен: государство уважает любую мораль и любые идеалы, а значит и все партии, которые их защищают. Его роль состоит лишь в том, чтобы блюсти условия их соперничества и препятствовать тому, чтобы какая-то одна из них обнаружила склонность поглотить все другие. Совершенно очевидно, что все меняется, стоит лишь государству самому примкнуть к какой-либо одной определенной этической системе: тогда оно может допустить лишь единственную партию - ту, которая эту систему защищает. Ведь получается, что другие в данном случае борются не в государстве, но против государства, против ценностей, которые оно олицетворяет. Это умозрительное рассуждение явно согласуется с некоторыми реальными фактами. Никто не станет отрицать, что плюрализм существует лишь в рамках демократических режимов, провозгласивших себя нейтральными. Невозможно отрицать и то, что единственная партия как правило, функционирует в государствах, которые отвергли эту нейтральность и провозгласили свою приверженность определенной догме. Развитие единственной партии совпадает с возрождением государственных религий в той новой форме, которую они приняли в современном мире; и это не столько государственная религия, сколько государство-религия. Государство не просто примыкает к трансцендентной вере, которая существует вне его, в форме объекта и цели, - оно само становится этим объектом и этой целью. Вместе с тем некоторые единственные партии возникли и в нейтральных государствах, отнюдь не провозглашающих себя носителями каких-либо идеалов, - например, в Турции. А с другой стороны, нейтральность демократических режимов тоже нередко преувеличивают: демократия не лишена этического принципа - она защищает либеральную этику, которую ставит выше других. Верно и то, что множество партий могут нормально функционировать лишь в той мере, в какой их борьба ограничивается технической почвой; стоит им принять религиозный или моральный характер, как эта борьба приобретает форму непримиримой и плюрализм оказывается под угрозой. Но плюрализм вовсе не исключен и для государств - носителей идеалов: в СССР, например, борьба сторонников приоритетного развития тяжелой или легкой индустрии вполне могла бы превратиться в борьбу партий - если бы режим это допустил. Маноилеско исходит из чересчур узкой и жесткой концепции политических партий, которая не согласуется с опытом. Он слишком привязан к либеральному представлению о партии-идеологии, не принимая в расчет марксистского понятия партии-класса.

Однопартийность фашистская и коммунистическая

Всякое описание единственной партии как таковой неизбежно остается абстрактным. И как только мы захотим хотя бы немного конкретизировать его, мы тотчас же сталкиваемся с фундаментальной противоположностью двух типов единственной партии - фашистского и коммунистического. Прежде всего это противоположность доктринального порядка, что выходит за рамки данной книги. Мы уже обращали внимание на то существенное различие, которое отделяет коммунистический оптимизм от фашистского пессимизма: коммунистическая философия - прямая наследница философии просветителей и веры в прогресс. Марксизм стремится доказать, что золотой век - век общества без классов, век конца эксплуатации человека человеком, век процветания и счастья - впереди. «А петь мы будем завтра», - эта крылатая строка Габриэля Пери типична для коммунистов. Фашисты же вечно воспевали «вчера», добрые старые времена; здесь всегда идет речь об утраченных традициях, о возвращении к иссякшим источникам: золотой век позади нас. Или, скорее, его вообще нет: фашизм обычно принимает если не откровенно консервативную и регрессистскую философию, то по крайней мере циклическую: завтра не будет лучше, чем вчера; человек всегда равен самому себе; история движется по замкнутой орбите - это символическое солнечное колесо, на котором изображена национал-социалистическая свастика.

Коммунисты возродили старую доктрину Руссо, несколько осовременив ее: человек рождается хорошим, но капитализм его развращает, фашисты же полагают, что человек испорчен от природы: он рождается порочным, я лишь общество цивилизует его. Есть, разумеется, исключения: это гении, герои, святые - избранные, те, «кто свыше получил способность больше отдавать своим современникам». фашизму свойственно одновременно и презрительное, и экзальтированное отношение к человеку: он презирает ординарного индивида и восхваляет сверхчеловека. Коммунизм же верит в обыкновенных людей. В своем первозданном виде он не содержит идеи сверхчеловека: ведь марксизм имел тенденцию сводить к минимуму значение активности субъекта в развитии истории. Но с тех пор многое изменилось: культ Ленина и Сталина - это обожествление фараона мертвого и фараона живого - в данном конкретном пункте сблизил его с фашизмом. И тем не менее он все же далек от врожденного пристрастия фашизма к «элитам», «кадрам», «вождям»: даже формируя с помощью партии новый правящий класс, он рассматривает его только как наиболее сознательную, преданную и просвещенную часть всего пролетариата в целом. В противоположность исповедующему аристократизм фашизму, он в основе своей остается доктриной эгалитаристской.

Следовало бы еще добавить, что только коммунизм представляет собой всеобъемлющую и монолитную философскую систему. Только он предлагает глобальное и непротиворечивое объяснение мира. Фашизм тоже стремится к такой цельности, но он ее не достиг. Вернее, он к ней пробивается, образно говоря, сквозь тьму и туман. Фашизму всегда недоставало той интеллектуальной оснащенности, которую коммунизм получил от Карла Маркса, и того движения мысли, которое создалось вокруг его доктрины. Будучи одновременно философией и логикой, методом и системой мысли, марксизм обладает тем интеллектуальным богатством, которого не хватает фашизму. Фантазии Розенберга о крови и почве путаны, темны и туманны; теории Муссолини о государстве, корпорациях и власти куцы и бессвязны. По существу, нет ни фашистской философии, ни фашистской доктрины: есть мифы, течения, притязания, достаточно разнородные и довольно плохо между собой связанные. Фашизм определенно утверждает примат иррационального и инстинктивного, тогда как коммунизм провозглашает верховенство разума и науки, нередко принимая, кстати, форму сциентизма - со всей той ограниченностью, к которой способна привести подобная парадигма; но это уже извращения эпигонов: базовой доктрине свойственны совсем иное богатство и иная интеллектуальная мощь.

В социальном плане определение коммунистических партий как «орудия пролетариата для слома власти буржуазии» и фашистских партий как «инструмента буржуазных классов, для того чтобы сохранить власть и не дать ей попасть в руки пролетариата», несколько абстрактны. Однако в основных чертах они соответствуют действительности. Партия коммунистов сломила в СССР не власть буржуазии, а скорее власть аристократии; она опирается не только на пролетариат, но и на крестьянство. Как бы то ни было, она сорвала попытку революции образца 1789 г., предпринятую конституционными демократами и Керенским; она ликвидировала «кулаков» и аграрную аристократию; она надолго обеспечила преобладание городского рабочего класса над гораздо более многочисленным крестьянством. В Италии и Германии фашизм в качестве главной цели имел сохранение власти за буржуазией: в обеих странах его субсидировал крупный капитал; в обеих странах он объединил средние слои, которые и составили его главную силу. Может быть, следовало бы различать «взятие власти» и «отправление власти». Что касается первой фазы, вышеприведенные формулы почти точны: коммунизм формировал армию рабочего класса, чтобы опрокинуть буржуазное государство; фашизм агломерировал средние слои и буржуазию, чтобы такое ниспровержение предотвратить. Наличие влиятельной коммунистической партии является, таким образом, одним из основных факторов зарождения и развития фашизма. Во второй фазе, как утверждают, фашизм и коммунизм обнаруживали тенденцию к уподоблению друг другу: первый склоняется к тому, чтобы все больше и больше опираться на рабочий класс и ограничивать власть буржуазии; второй - создать новую привилегированную касту типа буржуазии. Не будучи совершенно ошибочной, эта точка зрения все же в чем-то не соответствует действительности. Что члены партии в СССР заметно отличаются от остальной массы граждан как своими обязанностями, так и своими особыми правами - это бесспорно. Но вряд ли можно на этом основании говорить о возрождении буржуазии, так как здесь нет ни наследования привилегий, ни тех преимуществ, источником которых служат частная собственность и деньги. Партия возможно и составляет элиту, но элиту не буржуазную в социологическом смысле данного термина. Верно и то, что сегодня она более широко открыта для выходцев не из рабочих, чем в первые годы своей монополии: уставом 1939 г. установлен единый порядок рекомендации и длительность испытательного срока, он отменил привилегии пролетариата, что, конечно, не служит прямым доказательством обуржуазивания. С другой стороны, удельный вес рабочих в фашистских партиях, по-видимому, не особенно ощутимо вырос на протяжении всего срока их пребывания у власти. Поскольку прямой прием отменен, новые члены приходят исключительно через молодежные организации; но, как представляется, это не изменило сколько-нибудь серьезно соотношения социальных классов в партии. К тому же отсутствие документального материала не позволяет сделать каких-либо определенных выводов на этот счет.

Эти доктринальные и социальные различия слишком хорошо известны, чтобы на них задерживаться. Менее изученными остаются различия партийных структур, но они-то как раз очень важны. Общая структура обеих партий, разумеется, одна и та же: жесткая централизация и вертикальные связи. В то же время отметим, что в коммунистической партии официально приняты выборы как способ выдвижения руководителей, тогда как фашистские партии целиком основаны на принципе назначения. Но на практике указанное различие выглядит гораздо слабее, чем в теории. Это начинается с самих базовых элементов. Коммунистическая партия по-прежнему базируется на ячейках, фашистские партии - на вооруженных отрядах; но последние оказываются перед фактом неизбежного снижения их роли после взятия власти. По меньшей мере функции этих отрядов ограничиваются малопрестижной ролью вспомогательной полиции, а в конечном счете встает вопрос о необходимости их разоружения; данная тенденция усиливается страхом перед возможным формированием государства в государстве, способного свергнуть власть, которую эти военизированные формирования сами же и учредили. В Германии разоружение СА в основном прошло после 1934 г.: тренировочные сборы стали эпизодическими, штурмовики имели право появляться в униформе только в часы занятии или во время торжественных церемонии и шествий. Милиция превращается в особого рода орудие аппарата; собственно же партийную работу, как и у коммунистов, ведут только секции и ячейки.

Самое заметное отличие структуры двух партий касается приема. После прихода к власти доступ в единственную партию фашистского типа практически открыт лишь для юношей из ее молодежных организаций. В итальянской фашистской партии до 1922 г. вступление было практически свободным; с 1922 по 1925 г. - строго контролируемым, а затем было полностью отменено и временно восстановлено лишь в честь десятой годовщины режима - но с драконовской фильтрацией. У национал-социалистов прямое рекрутирование было полностью прекращено начиная с 1 мая 1933 г. В Италии нужно было сначала в самом юном возрасте вступить в ряды баллил (с 8 до 14 лет), потом стать авангардистом (с 14 до 18 лет), а затем молодым фашистом (с 18 до 21 года) и лишь тогда, после принесения присяги в ходе торжественной церемонии «фашистская зарница», получить партийный билет: все молодые люди одного и того же года рождения на манер призывников в один и тот же день вступали в ряды партии. В Германии члены Гитлерюгенд, достигшие 18 лет (для юношей) или 21 года (для девушек), могли быть приняты в партию при условии, что они принадлежали к организации в течение как минимум четырех лет без перерыва, «ревностным выполнением должностных обязанностей и безупречным поведением на службе и вне ее доказали свои национал-социалистские убеждения и национал-социалистский характер и внушают уверенность в том, что после вступления в партию станут ее достойными членами». Как видим, прием отнюдь не был автоматическим, и его порядок довольно серьезно отличался от итальянской системы. Правда, и здесь существовала торжественная церемония с принесением присяги 9 ноября, в годовщину мюнхенского путча.

В СССР прием в партию регулировался совершенно другими правилами. Он всегда оставался открытым, независимо от членства в молодежных коммунистических организациях. Каждый, кто желает вступить в партию, должен представить поручительства трех членов партии со стажем не менее трех лет, которые рекомендуют его и работают с ним не менее года. Решение о приеме принимается первичной организацией и утверждается районной или городской: присутствие поручителей на обсуждении обязательно. Если оно положительное, кандидат должен в течение года пройти предварительный испытательный срок, имеющий целью «усвоение программы, устава и тактики партии и позволяющий партийной организации проверить его личные качества»10. Во время испытательного срока он присутствует на всех партийных собраниях, но не голосует; он платит точно такие же взносы, как и члены партии. По истечении этого срока вновь предстоит процедура поручительства и рассмотрение в базовой организации: в случае благоприятного решения кандидат становится действительным членом партии. До 1939 г. условия приема были более суровыми и дискриминационными. Различалось четыре категории лиц: 1) рабочие промышленности (со стажем не менее пяти лет); 2) сельскохозяйственные и промышленные (стаж менее пяти лет), инженеры или техники, солдаты из рабочих или работников коллективных хозяйств; 3) члены коллективных хозяйств или кооперативов, учителя; 4) прочие служащие. Кандидаты первой категории должны были представить по три рекомендации от членов партии со стажем не менее пяти лет; кандидаты четвертой категории - пять рекомендаций от членов партии не менее чем с десятилетним стажем; продолжительность испытательного срока для первой категории устанавливалась в один год, для других - два года. Члены молодежной коммунистической организации почти не пользовались никакими особыми льготами, но рекомендация комитета районной молодежной коммунистической организации приравнивалась к рекомендации члена партии. Фактически значительная часть новых членов приходила из молодежной организации, но не большинство. В 1930-1934 гг., например, из 835.000 вступивших в партию11 только 375.000 пришли из молодежной коммунистической организации12. К тому же прием в этот период было довольно ограничен; с началом войны он значительно расширился.

Различия в приеме имеют принципиальное значение: поскольку партия преследует цель сформировать элиту, способы ее отбора, безусловно, существенны. Фашистские партии относятся к закрытому типу: тот, кто не принадлежал к партии до победы, не имеет никаких шансов в нее войти. Лишь новые поколения после длительной предварительной подготовки могут туда проникнуть. Эти партии, следовательно, имеют тенденцию изолировать себя от нации, превратиться в окостенелую касту, владеющую своего рода коллективным наследством. Вступление здесь - результат настоящей дрессировки, которой подлежат дети или подростки, еще не осознающие действительных проблем и не способные вынести о них надлежащего суждения. В итальянской фашистской партии после семи лет отсутствия открытого приема эта изоляция стала настолько серьезной, что она должна была в 1933 г. на некоторое время восстановить его: в партию довольно резко влили свежую кровь (она почти удвоила свою численность). В русской коммунистической партии, напротив, характер касты исчезал: становится возможной регулярная циркуляция элит, установлен контакт с массой. Окончательная и жесткая линия не разделяет «быть и не быть «, «партийных и беспартийных». Любой гражданин может вступить в партию, если он того желает и заслуживает. Вступить в партию, конечно, нелегко, но это всегда остается возможным. Отметим, кстати, что условия приема были смягчены и упрощены в 1939 г. Если рекрутирование новых членов было весьма ограничено в 1934-1939 гг. (когда исключение даже превышало прием, поскольку численность партии за пять лет уменьшилась на 330 000), то в предшествующие годы оно было значительным (среднегодовое увеличение на 166 000 в 1924-1927 гг., на 245.000 - в 1927-1930, на 208.000 - в 1930-1934 гг.). Начиная с 1939 г. прием увеличивается, поскольку партия выросла на 923.000 в год в 1939-1940 гг., на 476.000 - в 1940-1941 и 734.000 - в 1941-1942 гг. (табл. 31). Эти цифры говорят о последовательной политике расширения элиты, прямо противоположной соответствующей практике фашистских режимов.

Различия в приеме дополняются различиями в исключении. Фашистские партии никогда не использовали регулярным образом систему «чисток», играющую столь важную роль в коммунистических партиях. Сразу после захвата власти они осуществили несколько серьезных чисток с целью избавиться от сомнительных элементов, особенно революционных. Так, в Италии 150.000 фашистов были исключены из партии в первый же год13; в 1925-1926 гг. новая волна отлучений привела к перетряске партии снизу доверху14. В Германии на нюрнбергском съезде в сентябре 1934 г. Гитлер объявил о строжайшей проверке членов партии; на съезде 1935 г. он заявил: «Наши кадры были подвергнуты суровому очищению»15 имея в виду «очищение», последовавшее за событиями июня 1934 г. и жестокую расправу с оппозицией Рэма - Штрассера. Но такие эксцессы носят характер исключения. В русской же коммунистической партии чистки, напротив, приобретают регулярный и систематический характер. До 1939 г. они через определенные промежутки времени регулярно проводились по решению Центрального Комитета: все члены партии должны были тогда проходить через проверочные комиссии, которые подвергали строжайшему «просвечиванию» всю их деятельность. Во время чистки 1933 г. 17% членов были исключены, и 6,3% отсрочены (т.е. они остались кандидатами). В дальнейшем большие чистки почти всегда совпадали с пересмотром линии партии или с изменениями социальной структуры. Единственная русская партия, стало быть, представляла собой живой организм, клетки которого постоянно обновлялись. Фашистские партии, напротив, скорее напоминали неподвижные, мертвые механизмы. Страх перед чистками держит активистов в напряжении, постоянно пробуждает их активность; отсутствие же частых «перетрясок» погружает их в безмятежный сон: закрытая и застывшая, единственная фашистская партия начинает несколько походить на союз ветеранов революции, куда молодежь приходит поучиться на примере старших.

Но системы массовых чисток в СССР больше не существует. После регулярного проведения в период НЭПа (1921) они были отменены XVIII съездом партии, который изменил затем и устав партии. Резолюция, принятая съездом 20 марта 1939 г., содержит в этом отношении очень интересные уточнения. Читаем там, что коллективные чистки, необходимые сразу после НЭПа, когда капиталистические элементы получили новую жизненную опору, не имеют больше оснований с тех пор, как эти элементы полностью устранены. Чистки главным образом критиковались за то, что индивидуальное обсуждение членов партии подменялось там массовым подходом, что не позволяло вынести должной оценки. Но реформа 1939 г. не отменила чисток, она лишь устранила их коллективный и регулярный характер. Отныне партия изгоняла из своих рядов тех, кто нарушал ее программу или установленные порядки, с помощью обычной процедуры индивидуального исключения. Новый устав вместе с тем расширял права членов партии и контроль за исключением. Если рассматривать эти меры вкупе со значительным облегчением вступления, также установленным реформой 1939 г., можно констатировать заметное смягчение структуры партии, что еще более определенно отдалило ее от единственных партий фашистского типа. Фактически русская коммунистическая партия, насчитывавшая меньше миллиона членов в 1930 г. и меньше двух с половиной - в 1939 г., объединяет сегодня более шести миллионов членов. Этот громадный рост является прямым следствием реформ 1939 г.; он свидетельствует о глубокой эволюции режима.

Данная эволюция выглядит тем более значительной, что, в отличие от фашистских режимов, в СССР партия занимает основополагающее место в системе государства. Теория и практика расходятся. В Германии, как и в Италии, в речах и официальных заявлениях непрестанно провозглашался приоритет Партии: национал-социалистические юристы умудрились даже создать целую доктрину взаимоотношений партии и государства, последним словом которой было подчинение второго первой. Конечно, и в этих странах партия отнюдь не была в загоне. Ее представители в качестве почетных экспертов входили во многие публичные организации как центрального, так и местного уровня. Используя принцип личной унии, вожди партии продвигались на руководящие государственные посты. И все-таки реально партия, по-видимому, не имела решающего влияния на политическую жизнь. Разумеется, нелегко сделать какие-либо точные заключения в этой области, где анализ особенно затруднителен. И тем не менее, роль коммунистической партии в России несомненно более велика, чем роль фашистской партии в Италии или национал-социалистической - в Германии. В СССР партия, быть может, занимает более скромное место в доктринах и всякого рода церемониалах; но в политическом руководстве государством роль ее, бесспорно, более велика. Если не всегда легко определить в каждый данный момент степень этого влияния, то общий смысл его эволюции предельно ясен: в России влияние партии непрестанно возрастало; в Германии и Италии оно непрестанно падало. В 1933 г. корреспондент газеты Temps в Риме П. Жентизон констатировал: «В последнее время в известных кругах обнаруживалась тенденция рассматривать партию в качестве негативного элемента, некоего мертвого груза в политической жизни»16. И далее описывались усилия, направленные на то, чтобы «придать партии новое достоинство»17, что будет достигнуто путем временного восстановления открытого приема. Но в 1937 г. он вынужден был признать, что эти усилия ни к чему не привели и что «отныне установлено превосходство государства над партией. Партия поглощена государством»18.

И действительно, упадок фашистской партии начался сразу после захвата власти. Причиной тому - целый ряд чисток, избавивших ее от наиболее динамичных и революционных элементов; прогрессирующий процесс замещения старых, особо преданных руководителей новыми - выходцами из молодежных организаций; разоружение милиции и «штурмовых команд». Ход развития Германии идентичен: партия еще переживает эйфорию после взятия власти, а газеты уже 10 июля 1933 г. публикуют правительственное сообщение, возвещающее «завершение немецкой революции»; в нем подчеркивалось: «Организации и объединения партии не присваивают себе правительственных функций... Любой ценой всюду обеспечивается авторитет государства». В обеих странах законы официально освящали монополию партии, в то же самое время подчиняя ее государству. В обеих странах партия постепенно утрачивает свое влияние в пользу армии. В Италии милиция с 1924 г. была укомплектована офицерами; начиная с 1935 г. она под началом армейского руководства обеспечивала военную подготовку; постепенно она утрачивала свое значение в качестве вспомогательной полиции в пользу карабинеров, находившихся под командованием генерала регулярной армии. Сама «Giornale d'Italia» писала в 1934: «Поводе фашизма армия становится новой аристократией нации». В Германии эта метаморфоза носила еще более стремительный и откровенный характер: репрессии 1934 г., покончившие с автономией СА, вероятнее всего, были предприняты под влиянием Генерального штаба. Денонсация ограничительных военных статей Версальского договора начиная с 1935 г. увеличивает мощь армии; трудовая повинность становится формой военной подготовки, она выводится из-под контроля партии и переходит под руководство армии; указ от 17 января 1936 г. официально возлагает на рейхсвер поддержание порядка «в случае политических волнений»; начиная с 1935 г. армия играет ведущую роль и на съездах партии в Нюрнберге. Реформа оперативного командования в 1938 г. имеет своим следствием не восстановление превосходства партии, а подавление слабых попыток Генерального штаба отстоять свою независимость по отношению к правительству.

Это различие в развитии связано с принципиальным различием двух концепций роли единственной партии в государстве. В СССР партия - инструмент преобразований. Ее основная задача состоит в том, чтобы заставить русский народ осознать необходимость коренных экономических преобразований, социальных и технических перемен после революции: изменения характера собственности, создания тяжелой индустрии, переоснащения деревни, изменения способов обработки земли, перемещения индустриальных центров на восток государства, etc. Чтобы добиться намеченных реформ путем убеждения, без обращения к силе (что было необходимостью в момент «ликвидации кулака» в деревне), партия должна была победить природную пассивность масс, их глубокий консерватизм. Она должна была преодолеть склонность своих собственных членов к инертности и консерватизму: ведь любая общность естественно тяготеет к состоянию покоя. Она должна была победить тот самый закон деградации социальной энергии, на который мы уже не раз обращали внимание. Партия - это инструмент настоящей «перманентной революции»: она прилагает постоянные усилия, чтобы не дать режиму впасть в состояние застоя. Механизм отбора в партию, ее внутренняя структура, ее чистки, ее непрерывно возобновляющаяся «самокритика» - все это имеет целью воспрепятствовать склерозу в ее собственных рядах, поскольку она сама должна препятствовать склерозированию режима.

Фашистские партии официально играют ту же самую роль. Но практически дело обстоит прямо противоположным образом. На этапе завоевания власти фашизм охотно эксплуатирует революционную и даже «левацкую» фразеологию; но стоит ему обосноваться у власти, как все меняется: он вынужден занять глубоко консервативную позицию. Конечно, он проявляет немалую активность, реформируя детали, но не затрагивает ни экономической, ни социальной структуры существующего строя. Будучи инструментом буржуазных и средних классов, назначение которого - предотвратить господство рабочего класса, фашизм защищает главные основы могущества двух первых. Такое превращение из революционеров в консерваторов после взятия власти объясняется чистками, следующими за этим событием и обрекающими партию на спячку. В Италии, как и в Германии, милиционеры сразу после победы требовали от своего правительства реформ, за которые они сражались. И в той, и в другой стране члены партии открыто говорили о «второй революции». «Мы совершили революцию; мы готовы, если это необходимо, снова начать ее», - пишет «Popolo di Lombardia» 13 января 1933 г. В Германии в середине 1933 г. участники собраний СА настаивают на социалистической части нацистской программы; на собрании руководителей милиции в Бад-Рейхенхалле (Бавария) 1 июля Гитлер вынужден был жестко заявить: «Я всеми силами буду противостоять мутной революционной волне». После победы нацистские руководители оказались зажаты между революционными устремлениями своего воинства, которые они сами подогревали, чтобы достичь власти, и консервативными настроениями крупной, средней и мелкой буржуазии, составлявшей основную опору их власти. Они лавировали, стараясь прежде всего сдержать динамизм партии, чтобы он, выйдя из берегов, не затопил их, снова допуская затем некоторое его усиление, чтобы, напротив, не оказаться оттесненными самыми реакционными элементами. Таким образом, единственная нацистская партия служит в основном стабилизации устойчивости режима, что требует от нее самой и ограничения собственной роли.

Быть может, именно эти различия в концепциях двух единственных партий и объеме их внутренних социальных задач и объясняют различную направленность коммунистического и фашистского режимов. Тоталитарная структура систем равным образом обязывает их поддерживать известное внутреннее напряжение: нужно, чтобы граждане жили в атмосфере непрерывного энтузиазма - это поддерживает веру и оправдывает ограничение свободы. В коммунистическом режиме такое давление ориентировано скорее вовнутрь; активность партии имеет революционную природу. Речь идет о строительстве социализма, росте производительности, модернизации деревни, перевыполнении показателей Плана. У фашистского режима эта активность, напротив, обращена вовне: природа ее - империалистская и милитаристская. Отнюдь не случайность, что эволюция фашизма привела к возвеличиванию роли армии, прославлению войны и притязаниям на жизненное пространство: такова сущность самого режима. Задаваясь вопросом о том, в какой мере в СССР коммунистический характер развития доминирует над русским национализмом, можно питать определенные надежды на мирное будущее. Однако при этом нельзя пренебрегать двумя факторами: прежде всего сам коммунизм провозглашает себя интернациональной доктриной, полная и окончательная победа которой невозможна в одной стране, но лишь в мировом масштабе. И далее: революция - какой бы глубокой и радикальной она ни была - неизбежно однажды закончится, а вместе с тем угаснет и внутренний динамизм. И тогда...? Но как бы там ни было, в данный момент и, очевидно, еще довольно долго одни внутренние цели способны, по-видимому, поддерживать тот уровень напряжения, который необходим для прочности режима: империализм и милитаризм отнюдь не выступают - во всяком случае в данный момент - естественным и неизбежным следствием данной политической структуры. Миролюбие не является органической чертой единственной партии коммунистического типа, но в какие-то периоды времени она автоматически может выступать именно с этих позиций. Для единственной же партии фашистского типа это исключено.

Однопартийность и демократия

Само сопряжение понятий «однопартийность» и «демократия» многим может показаться святотатством. Но что нам за дело? Вопрос лишь в том, соответствует ли оно истине - хотя бы иногда? Что же до святотатства, то его не удалось избежать еще ни одной науке.

Большую путаницу в данный сюжет внесла широко распространенная иллюзия относительно того, что коммунизм и фашизм якобы исчерпывают собой все возможные типы однопартийности; но это не соответствует действительности. На самом деле понятию фашизма - такого, как он здесь описан, - приблизительно соответствуют политические режимы гитлеровской Германии и муссолиниевской Италии, и притом больше первый, нежели второй (независимо от терминологии); но в него не вписывается политическое устройство современной Португалии, еще того меньше - режим, который с 1923 по 1950 гг. существовал в Турции, и уж совсем мало - тот, что и поныне существует в южных штатах США, etc. Рассматривать, к примеру, концентрационные лагеря и террор в качестве атрибутов единственной партии - значит противоречить фактам: даже в Италии до войны и псевдореспублики 1943 г. не было ни концлагерей, ни настоящего террора. В само понятие фашизма нужно ввести градации, связанные с национальным характером: итальянский и немецкий фашизм столь же отличны друг от друга, сколь британский парламентаризм - от французского. Многие различия между национал-социализмом и коммунизмом есть не что иное, как различия между немецким и русским характером - и ничто более. Есть разновидности фашизма, как есть и не фашистские единственные партии. Термин «фашизм» приложим лишь к тоталитарным единственным партиям (исключая коммунизм). Итак, не все единственные партии тоталитарны, не все тоталитарные партии - единственные.

Как уже говорилось, тоталитарные партии могут существовать в рамках плюралистических режимов: например, коммунистические партии Франции и Италии сегодня. Их присутствие явно изменяет плюралистическую структуру и представляет для нее очевидную угрозу, ибо естественное предназначение всякой тоталитарной партии - превращение в единственную. И наоборот: некоторые единственные партии практически не являются тоталитарными - ни по своей философии, ни по своей структуре. Наилучший пример тому - Республиканская партия народа в Турции, которая с 1923 по 1946 г. функционировала в качестве единственной. Первая ее особенность состояла в ее демократической идеологии. Ей ни в какой степени не свойствен характер ордена или церкви, присущий ее фашистским или коммунистическим подобиям. Она не предписывала своим членам ни единой веры, ни единой политики: кемалистская революция по своей сущности была прагматической. Она состояла в «вестернизации» Турции путем борьбы против главного препятствия, стоящего на пути модернизации стран Среднего Востока, - ислама. Антиклерикализм и рационализм кадров этой партии определенно сближает ее с либералами XIX века; даже их национализм не так уж отличается от тех национальных чувств, что волновали Европу в 1848 г. Менталитет этой партии иногда сравнивают с менталитетом французских радикал-социалистов в их лучшие времена, и в этом есть свой смысл. Даже само название республиканской гораздо больше роднит ее с французской Революцией и терминологией XIX века, чем с авторитарными режимами XX века. Это сходство подтверждается и турецкой конституцией, предоставляющей всю полноту полномочий Великому национальному собранию - по примеру Конвента, в свое время отказавшегося создать особую исполнительную власть. Названная конституция целиком основана на принципе национального суверенитета, который она четко и ясно провозглашает: «Суверенитет принадлежит нации без каких-либо ограничений». Апологию власти, столь привычную для фашистских режимов, в кемалистской Турции заменила апология демократии: не той «новой», которую подают в качестве «народной» или «социальной», но просто традиционной политической демократии. Свое право управлять партия не выводила ни из своего элитарного (в политическом смысле) характера, ни из «передовых позиций рабочего класса», ни из провиденциальной природы своего вождя - а просто из того факта, что она добилась большинства на выборах.

Большинство, разумеется, было ей гарантировано - ведь за народные голоса боролся только один кандидат; но это уже другой аспект проблемы. Данное обстоятельство, кстати, рассматривалось не как идеал, но как печальная и временная необходимость. Однопартийный режим никогда не основывался здесь на доктрине единственной партии. Этой монополии не придавался официальный характер, ее не пытались оправдать существованием бесклассового общества или стремлением устранить парламентские столкновения и либеральную демократию. Монополия здесь всегда называлась монополией, и ее почти стыдились. В отличие от коммунистических или фашистских партий, которые считали себя образцом для подражания, эта партия расценивала свою единственность как нечто отрицательное. Идеалом ее руководителей оставался плюрализм; монополия же вытекала из специфической политической ситуации Турции. Кемаль не раз пытался положить ей конец: один этот штрих глубоко показателен. Ничего подобного нельзя даже представить в гитлеровской Германии или муссолиниевской Италии. В 1924 г. прогрессистская партия Кязима Кара-бекира предприняла первую попытку учреждения плюрализма, которая закончилась введением после восстания курдов в 1928 г. осадного положения и изгнанием депутатов-прогрессистов из Национального собрания. В 1930 г. Кемаль поручил создать из ее остатков либеральную партию для своего друга Фетхи-бея, посланника в Париже, специально отозванного оттуда по такому случаю; но эта оппозиция стала местом сосредоточения противников режима, особенно клерикалов и религиозных фанатиков, и была распущена. В 1935 г. С согласия республиканской народной партии были введены выборы независимых кандидатов. Нередко эти усилия связывают с попыткой создать оппозицию. Так или иначе, все это означает, что Кемаль рассматривал плюрализм как высшую ценность и действовал в рамках плюралистической философии государства.

С другой стороны, в структуре единственной турецкой партии не было ничего тоталитарного. Она не имела не только ячеек или милиции, но даже и настоящих секций; ее скорее можно было рассматривать как комитетскую партию, главную силу которой в основном составляли не ее члены, а ее кадры. Разумеется, эта сила умножалась за счет общественных объединений, народных ассамблей и конгрессов, ставивших целью политическое воспитание масс. Но сами эти массы непосредственно не входили в партию, которая оставалась весьма архаичной по своей организации и в этом смысле еще более близкой к радикал-социализму, нежели к фашизму. К этому нужно добавить, что прием в партию был открытым, механизма исключений и чисток не существовало; не было ни униформы, ни шествий, ни жесткой дисциплины. Фактически довольно развитой представляется и внутрипартийная демократия. Официально все руководители на любом уровне были выборными, и практически эти выборы не выглядели более «управляемыми», чем в партиях плюралистических режимов. Примечательно также, что вокруг влиятельных личностей могли формироваться довольно многочисленные фракции, которые в дальнейшем отнюдь не ликвидировались фашистскими методами. Так, например, соперничество Исмета Иненю и Селяль Баяра зародилось в рамках Республиканской народной партии еще при жизни самого Кемаля Ататюрка. Последний штрих особенно многозначителен. По мере свободного развития фракций внутри единственной партии последняя становится всего лишь рамками, которые ограничивают политическое соперничество, не уничтожая его; плюрализм, исключенный вне партии, зарождается внутри нее, где он может играть свою обычную роль. Подобным же образом внутренние деления американской демократической партии в южных штатах, где она практически находится на положении единственной, благодаря системе первичных выборов приобретают такое значение, чти партия соответствует скорее классической демократии, нежели фашизму. По отношению к таким партиям основное различие однопартийности, двухпартийности и многопартийности оказывается смещенным.

Можно, следовательно, признать, что единственная партия в известной мере соответствует политической демократии. Но к Турции до 1946 г. это не относится. Если режим Кемаля не имел фашистского характера, то тем более не был он и демократическим. Выборы практически представляли собой плебисцит по поводу единственного кандидата, и основные политические свободы оставались весьма ограниченными. То же самое можно сказать о политическом режиме Португалии, где единственная партия («Национальное согласие») носила характер, аналогичный турецкой республиканской, хотя была менее организованной и играла гораздо менее значительную роль в политической системе страны. Вообще говоря, отношение «политическая демократия - единственная партия» может быть осмыслено не столько в статическом, сколько в динамическом аспекте. Подобно тому, как мы говорили о тоталитарных (то есть потенциально единственных) партиях, функционирующих в плюралистических системах, представляется допустимым вести речь о потенциальном плюрализме единственных партий, которые можно рассматривать в качестве некоторого этапа на пути к демократии.

В этом отношении необходимо проводить четкое различие между единственными партиями в государствах с демократическим прошлым, где плюрализм существовал, и единственными партиями в странах с уже установившимся автократическим режимом, никогда не знавших подлинного плюрализма. Первому типу соответствуют Германия и Италия; второму - СССР и Турция. Ясно, что значение и смысл функционирования единственной партии будут здесь весьма различны. В одном случае (Турция и СССР) речь идет о модернизации автократии с архаической структурой; почти ту же самую роль играли некогда и партии современных плюралистических режимов - как и они, единственная партия решает здесь задачу замены традиционной аристократической элиты новой, вышедшей из народа. Создание единственной партии имеет тогда своим следствием настоящую революцию прогрессивного типа, которая устанавливает известное социальное равенство, или по крайней мере уменьшает прежнее неравенство. В этом смысле новый режим более демократичен, чем предшествующий. И напротив, когда однопартийность сменяет плюрализм, как это было в Германии и Италии, она подавляет или ослабляет демократию.

Нужно рассматривать однопартийность в динамике, причем не только по отношению к прошлому, но и к будущему. Следовало бы различать временную и законченную однопартийность, а точнее - единственную партию, считающую себя временной, и, напротив, провозглашающую себя таковой на вечные времена. Антидемократическая природа второй несомненна; природа первой в принципе та же самая. Можно сослаться в этом отношении прежде всего на доктрины Маркса и Ленина относительно необходимости в переходный период диктатуры пролетариата для построения полного коммунизма. Ее обоснованность бесспорна: всякое подлинное социальное потрясение предполагает такой период власти, когда сопротивление прежних господствующих классов должно быть сломлено, чтобы обеспечить пришествие нового правящего класса. В той мере, в какой единственность русской коммунистической партии соответствует фазе «диктатуры пролетариата», она - нормальна. Внушают беспокойство лишь обнаруживающиеся в последние несколько лет в СССР тенденции рассматривать единственную партию не как переходное явление, соответствующее периоду созидания нового строя, но как феномен окончательный, выражающий структуру «бесклассового общества», - это не оставляет никаких шансов для демократического развития. И напротив, режим, который четко заявил бы о переходном характере однопартийности и расценивал бы ее лишь в качестве необходимого этапа на пути к плюрализму, мог бы рассматриваться как потенциально демократический.

Конечно, нужны действия, которые подтверждали бы слова, чтобы жесткая структура и тоталитарная природа партии на деле не разрушили бы самой возможности эволюции режима к тому уважению соперника и оппозиции, которые присущи подлинной демократии. Заверения правительств немногого стоят: обещать демократию завтра еще ничего не значит, если не начать ее осуществлять уже сегодня, пусть и понемногу.

Выражение «потенциальная демократия» может вызвать улыбку; идея однопартийности, эволюционирующей к плюрализму, способна внушить скепсис. Тем не менее и то, и имеет под собой факты: мы имеем в виду развитие Турции после 1923 г., увенчавшееся выборами 1950 г. и мирным триумфом оппозиции. Без крови и социальных потрясений Турция перешла от однопартийности к плюрализму. Сегодня это самое демократическое из всех государств Среднего Востока и единственное имеющее настоящие партии, а не феодальные клиентелы, призрачные объединения, инициированные несколькими интеллектуалами, или секты религиозных фанатиков. Думается, этот выдающийся пример еще не оценен по достоинству. Неприемлемость классических демократических процедур для стран Среднего и Дальнего Востока очевидна. Парламенты не смогли бы функционировать в Европе XII века, а иные народы, которым их сегодня даруют, во всех отношениях находятся примерно на этом уровне.

Плюрализм партий, установившийся в странах с архаической социальной структурой и неграмотными народными массами, поддерживает и укрепляет традиционные аристократии, то есть препятствует установлению настоящей демократии. Турция же, напротив, как представляется, показала, что и принципы однопартийности, разумно примененные, позволяют постепенно конституировать новый правящий класс и независимую политическую элиту, которая одна только когда-нибудь окажется способной установить подлинную демократию. Можно ли, обобщая, сделать вывод, что единственная партия способна, таким образом, служить временной опорой, позволяющей хрупкому растению демократии произрасти на почвах, которые не подготовлены к тому, чтобы ее воспринять? Не покидая почвы науки, нужно признать, что единственное и к тому же кратковременное наблюдение не позволяет сделать вывод; но сама проблема заслуживает того, чтобы ее поставить.


Примечания

8 Manoilesko M. Le Parti unique. P., 1936.

9 Weil S. Цит. no Vallon L. Lе Dilemme francais, 1951.

10 Ст. 13 Устава партии 1939 г.

11 Согласно Towster J. Political Power in the U.S.S.R. P. 344.

12 Согласно l'Encyclopedie francaise. Tome 10: L'Etat moderne. P. 82.

13 Заявление Муссолини Эмилю Людвигу. Цит. по: I.udvig. Entretien avec Mussolini. Trad. franc. P., 1932.

14 Mussolini. Цит. no: Kurella. Mussolini ohne Maske, 1931.

15 Le Temps, 1935, 12 sept.

16 Le Temps. 1933, 22 dec.

17 Ibid.

18 Ibid. 1937, 11 janv.

«« Пред. | ОГЛАВЛЕНИЕ | След. »»




ПУБЛИКАЦИИ ИРИС



© Copyright ИРИС, 1999-2019  Карта сайта